Изгнанники: калейдоскоп

Эта история так и не была закончена


Когда Ондрид был велик и славен, а Предметы Нид — например, Свисток Разрушения и Палица Тысячетонной Мощи — работали исправно, заводить речь о том, что Фотурианцев во Вселенной любят не все, было как-то неловко — все равно что напоминать знаменитости, что когда-то, давным-давно, она не умела завязывать шнурки, пускала пузыри и однажды, Боже ты мой, наделала мимо горшка. Когда же Орден, потрясенный явлением Функций в Земле Урбон, распался, недоброжелатели подняли головы и открыто выступили против Фотурианцев. Перед лицом грядущего Упорядоченного мира, обещавшего рай всем и каждому, достижения Людей Будущего, их потери и подвиги померкли в сравнении с бедами, которые они — по глупости, по неосторожности ли — причинили Вселенной. Окутавшись флером прошлого, свергнутые Фотурианцами тираны оказались вдруг справедливыми государями, истребленные чудовища, падкие на человеческую плоть — гордыми и прекрасными существами, некромантия и каннибализм — культурным наследием, забытые боги, хозяева пыточных чертогов — милыми эксцентриками, обаятельными старомодными чудаками. Варварский Миф, загнанный прогрессом в пещеры и норы, вновь выползал на Божий свет, перерождался, менял обличье, и вскоре на Людей Будущего началась настоящая охота.

Им — одиноким, лишенным всякой силы — решили припомнить все былые проступки, все большие и малые грехи, всю гордость, гнев и презрение, которые они адресовали обычным жителям Вселенной, далеким от подвигов во имя цивилизации, от войны с жестоким прошлым, от самоотречения во имя великой цели. Им мстили за высокомерие Брогсена, самомнение Ондрида и темное прошлое Данклига, за революционный пыл Аардана и Гевары, за милосердие Кихота, за Квонледа, что впустил в мир Реальную Смерть, за холодную красоту Грании и неряшливость Ардлака, за аппетит Гарвига и способность Пауле читать людские умы. По всей Вселенной целые армии добровольцев гнали Фотурианцев как зверей — с факелами, ружьями — и, загнав, чинили над ними суровый и беспощадный суд. Красная мантия с вышитыми на ней языками пламени, символ былого мученичества Ондрида, сделалась желанным трофеем для всех, кто был или мнил себя пострадавшим от самоуправства былых героев.

Коса косила Фотурианцев одного за другим — и все же иногда находила на камень.


ЗИММ

Его схватили ночью, в захудалой гостинице, схватили сонным, измотанным двухнедельным бегством. Сперва он прятался от охотников за головами, затем от правительственных агентов, а поймало его ополчение — грубияны с черными повязками на руках. В былые времена Зимм разметал бы преследователей, словно солому — ветер, но не теперь, когда вера его в Фотурианцев была сломлена, а заветный Предмет Нид — Красная Перчатка — потерял всякую силу. И вот Зимм, избитый и оплеванный, лежал в беспамятстве на полу в полицейском участке, и охранял его, пока ополченцы пьянствовали, тощий и нескладный Пашка Сметанин, которого товарищи в первый же день окрестили Глистом.

Перхоть, сутулость, очки с толстыми стеклами — Упорядоченный мир поманил Пашку жизнью без издевок, подколок, тычков, без насмешливых взглядов девушек, выбиравших кого угодно, только не его — ах, эти девушки с тонкими талиями, стройными ножками и нежными голосами — черт бы вас всех побрал, вы сами словно создания Мифа! Упорядоченный мир поманил Пашку, и он пошел и вступил в ополчение — охотиться на Фотурианцев, ибо они, в прошлом — герои, ныне были бунтарями, препятствующими наступлению всеобщего счастья.

Охота для Пашки значила многое. Она была не только дорогой в будущее, но и прощанием с личным прошлым — инфантильным, незрелым, недостойным мужчины. Преследуя Фотурианцев, Пашка сжигал все, чему некогда поклонялся. О, как жестоко посмеялись бы над ним товарищи, покажи он им тайное отделение своего рюкзака, где лежали — Боже, какой позор! - комиксы про Фотурианцев, журналы с цветными наклейками и даже несколько Фотурианских значков! Да, в мире, полном открытых, веселых и жизнерадостных людей, обожающих делиться содержимым своих душ, у Пашки имелся глупый и непростительный секрет, собственный мирок, куда он не пускал никого.

Детство Пашки было безотрадным, одиноким, безвыходным — некому открыться, не с кем поговорить, все только бьют, кричат, шпыняют и гонят — и Пашка полюбил читать книжки про Фотурианцев, которые в большом, внешнем мире, за пределами его Земли, были такими же изгнанниками, как и он сам. Восхищали его в них сила, мужество, отвага, а главное — что никто из них, будучи изгоем, не озлобился вконец на человеческий род, и сквозь известное высокомерие просвечивали в них забота и печальная неразделенная любовь. Он читал про Ондрида, Данклига, Гранию, но любимцем его был Зимм.

Зимм — победитель драконов, борец за справедливость, бабник, буян с грубоватым чувством юмора. Когда Пашке становилось плохо, когда тоска и страх пересиливали все на свете, он уходил в лес и там, в тени деревьев, на дороге, испещренной пятнами солнечного света, представлял, что он — это Зимм, или что Зимм идет рядом, и боль уходила, и жить становилось легче. Цветные картинки с пузырями слов дарили Пашке утешение — безвкусные, глупые, китч на китче, они, тем не менее, поддерживали в нем веру в справедливость, надежду на лучший, правильный мир. К восторгу, однако, примешивался и стыд за бегство от действительности — вот почему обмылки Фотурианского Мифа Пашка поглощал украдкой, втайне от всех.

Что пленник ополчения — тот самый Зимм, Пашка не знал, ибо на голову Фотурианца в момент поимки накинули черный мешок, носить который ему предстояло вплоть до самой расправы. Конечно, Пашке было бы жаль любого Человека Будущего, не только Зимма, но, не видя лица, он мог утешать себя тем, что это какой-нибудь нестоящий Фотурианец, пойманный исключительно по глупости, в то время, как подлинные герои Ордена достаточно умны и сильны, чтобы не попадаться. При мысли о грядущей казни, в которой ему предстояло быть соучастником, в нем все сжималось от страха, и, тем не менее, анонимность смертника примиряла Пашку с действительностью, словно говоря: «Кто-то должен пострадать, чтобы ты, наконец, стал взрослым».

Кто-то — но кто? Это оказалось совсем не просто — стоять на страже и не знать, чье лицо скрывает мешок. В конце концов, любопытство оказалось сильнее долга, и вот повернулся ключ в замке, скрипнула дверь, и Пашка вошел поглядеть на пленника.

Он лежал на животе, этот пленный Фотурианец, в своей порванной и заляпанной грязью красной мантии, которая укрывала его, словно мертвого солдата — знамя полка. Дыхание его было поверхностным, неглубоким, порою по телу пробегала дрожь, и он чуть слышно стонал во сне. Осторожно, кончиками пальцев, Пашка стащил мешок и замер, будто пораженный молнией.

Да, это, без сомнения, был Зимм, его кумир — те же жесткие курчавые волосы, шрам на щеке, волевой подбородок — все, как в комиксах; да, впрочем, только в этих поделках и бывают такие совпадения — чтобы твой герой, поверженный, лежал перед тобой, а ты стоял над ним во всеоружии, готовый защитить, придти на помощь. От ситуации разило сопливой юностью, да — и все же она была совершенно реальна: в преддверии Упорядоченного мира Пашка действительно повстречал человека, которым некогда мечтал быть, и человек этот был в полной его власти.

И вот во вчерашнем школьнике, а ныне — нескладном студенте, прошлое и будущее начали борьбу. Он чувствовал искушение, а вместе с ним благоговение, печаль и страх. Зимм был его кумиром, но был он и пропуском во взрослый, без всяких соплей, мир, низвержение его было испытанием, призванным определить, вырос ли Пашка из коротких штанишек или в свои восемнадцать остается инфантильным юнцом.

Услужливое воображение показало ему грядущее счастье, и Упорядоченный мир на мгновение возобладал.

- Валяется, - Пашка скорчил презрительную гримасу и тронул беспамятного Зимма носком ботинка. - Детский сад, штаны на лямках. Супергерой! Хватит уже, наигрался. Пора взрослеть, становиться мужчиной. Настоящим, не то, что ты. Ты ведь, - задумался он над словом, - картонный, да! Самый что ни на есть шаблонный. Непрописанный! Пафосный! Что у тебя есть? Пара-тройка крутых фразочек? Этого для реальности недостаточно. Ну и что, что ты убивал драконов? В упорядоченном мире их не будет. Да и вообще, все эти драконы и волшебники - это так заезженно! Мир реальный — не черно-белый, ясно?

Это прозвучало по-взрослому - мудро, солидно, трезво и основательно. В кои-то веки Пашка мог гордиться собой. После такого самоутверждения он просто обязан был ощутить свободу, силу, уверенность в себе. Поначалу все так и было — легкость, горячая волна в груди — и Пашка зажмурился, чувствуя, как в него вливается нечто новое, могучее и властное, нечто такое, что превращает человека в Хозяина, в Господина. На мгновение мир обратился в Пашкину собственность: земля, вода, мужчины и женщины — все принадлежало ему, все служило инструментами, ступеньками на пути к благосостоянию, фрагментами, из которых складывалась мозаичная картина его величия. Жар всемогущества опалил Пашку — но жар ушел, и на смену ему явилась растерянность.

Все, что Пашка сказал о Зимме, было правдой, но правда эта, реальная и жизненная, отчего-то теряла всякий смысл, стоило ее приложить к Зимму. Герой подростковых книжек, Фотурианец был и «картонным», и «плоским», и «пафосным», однако это странным образом не портило его, не затрагивало самой сути. Более того, именно поэтому Пашка его и любил. Пускай оттенков в характере Зимма было не больше, чем в комиксах с его участием - а выпускались они, по прихоти Ондрида, черно-белыми - простота означала и незыблемость: невозможно было представить, чтобы Зимм предавал, подличал, лгал, радовался чужому горю.

О, как Пашке хотелось, чтобы все было иначе: Зимм — гнуснее, его подвиги — корыстнее. Как ему хотелось сейчас, чтобы Зимм, проклятый Зимм был реальнее, чем он есть! Но Фотурианец не был реален, и потому комиксовые его грубость, неестественность, поверхностность, вымышленные его слова и поступки каким-то образом стояли выше действительности, выше даже Упорядоченного мира. О, прелесть иллюзии, о, дивное обаяние выдумки, Мифа! Реальный мир не мог унизить Зимма, и Пашка со своей тягой к настоящему, жизненному, взрослому вдруг осознал себя совершенно беспомощным перед своей любовью к комиксам, «картону», Сказке. Больше не было сил насмехаться, презирать, выдавать себя за кого-то другого. Любовь эта превышала всякое понимание, была тайной, бороться с которой Пашка не мог и не хотел. Неуместная в Упорядоченном мире, она ввергла его в отчаяние, наполнила страхом за будущее, в котором с такой любовью места ему не будет — а потом в глазах защипало, и остро защемило в груди.

- Старый Зимм… - бормотал Пашка, развязывая веревки. - Добрый Зимм… Как я мог забыть свои глупые книжки… Как я мог подумать даже… Нет, я не предам тебя. Ты мой друг. Вот так, еще чуть-чуть… Ты еще покажешь им, Зимм! Пусть они подавятся своим Упорядоченным миром, мне ничего от них не надо — ни баб, ни шмоток, ни уважения, ни любви! Пусть забирают все, все!

Это было отречение от будущего, окончательное признание собственной инфантильности. Но было это и превращение, метаморфоз, незаметный глазу. Ибо спал уродливый покров, любовь к комиксам перестала быть для Пашки чем-то смешным и жалким, и все то, что он раньше считал постыдным, недостаточно взрослым, успешным, серьезным, в трагических обстоятельствах обратилось в источник стойкости и внутренней силы. Сознавал ли он это? Едва ли. Не сознавал Пашка и того, что именно сейчас, в слезах и страхе, и совершается то самое взросление, которого он так жаждал. Нет, внешне ничего не изменилось: трус, мямля, слабак - таким Пашка был, таким и остался. Но подлинная взрослость измеряется иным: с дрожащими руками, на негнущихся ногах он, тем не менее, шел против Упорядоченного мира, против своих товарищей - шел в полном одиночестве, не желая уступать ни единой буквы из своих глупых книжек, ни единого словечка из Фотурианских историй, ничего из того, что в сравнении с реальностью казалось ему исполненным красоты, чистоты и печали.

Он не успел развязать Зимма, его застали. Он был убит, а Зимма вздернули на суку. Они живы и поныне, эти храбрые ополченцы; их дети уже завели своих детей. Ты победил, Упорядоченный мир - но скажи, куда девался твой самый стойкий, самый верный солдат?

Пока не указано иное, содержимое этой страницы распространяется по лицензии Creative Commons Attribution-ShareAlike 3.0 License