Земля в восемнадцатом филиале также на добрых три четверти покрыта водой, но очертания и расположение суши там более чем самобытно отличаются от большинства других изведанных миров. За бессчётные эоны на них очень заметно влияли инженеры, чародеи и иные деятели тысяч разнообразнейших цивилизаций, намеренно или случайно. Значительная доля древних машин, искусственных существ, артефактов со странными свойствами, мистических заклятий и прочих источников необычных эффектов покоится среди затонувших руин, активно плавает в морской пучине, дрейфует по волнам, таится на небосводе, делая природные условия здешних океанов ещё более хаотичными, чем прежде.
Даже без учёта гигантских валов и водоворотов поверхность океана зачастую бывает далека от понятия морской глади. Подчас переплетения идиомагнитных и других полей возносят над нею целые системы парящих рек или озёр - вплоть до многоуровневых лабиринтов с необычным притяжением в разных зонах. Случается даже, что водоём становится отвесной стеной выше облаков, и мореходы нередко принимают его за край света, особенно когда достигают вершины, где находят лишь обрыв. Некоторые же летающие водяные арки и каскады затекают в щели континуума, образуя морские дороги, так называемые теакаллис, связывающие далёкие точки планеты, космоса или даже исторической сети.
Несомненно, волны здесь бывают не менее разрушительны и своеобразны, чем подобные течения. Например, иногда тектонические и другие процессы в неведомых безднах океана, выбрасывающие необычные газы, запускают над собой каскады реакций, итогом которых становится двукружный гидросдвиг, также известный как укус Харибды или кратерный вал, словно море пытается проглотить всё на своём пути. Когда от корабля начинают стремительно отступать воды, подчас опуская его почти на дно, а вдали, напротив, нарастает колоссальный купол морской влаги, смыкающийся над этой ямой, путешественникам остаётся лишь молиться о призрачном шансе убраться до того, как тот рухнет сверху.
Отправить их на корм донным чудовищам океан может и другими путями. К примеру, сама вода, внезапно меняя свои свойства, обращается плотной тяжёлой массой, которая налипает на корпуса судов, тела плавающих в ней созданий или вовсе отдельные частички примесей и, как неподъёмное бремя, затягивает их вниз. Впрочем, самые опытные мореплаватели умеют пользоваться этим для пополнения запасов пресной влаги. Однако и им бывает не под силу одолеть то, что зовётся не-водой или обрывом плотности, когда огромный объём жидкости становится фантомным, между его атомами проваливается всё вокруг, а затем море возвращается к прежнему виду, нередко разрывая объекты изнутри.
Напротив, иногда часть океана неожиданно леденеет, например, под ударом бораны, нисходящего из самой стратосферы морозного вихря и рождающего целые айсберги, временами заключая в морозную темницу великие флотилии или неосторожных левиафанов. Но, даже избежав такой участи, рядом с этой глыбой легко попасть в беду - смешение переохлаждённых потоков способно родить кири-кубею, ледяную сирену из сталкивающихся микрокристаллов, чей звук, проникающий сквозь твёрдые преграды, далеко не каждый раз оказывается безвредным или хотя бы приятным. А сверху могут падать тяжёлые градины в виде острых лезвий, или налетать обычные, но оттого не менее опасные метели.
Возникают здесь и высокотемпературные шторма разнообразнейшей природы. Даже заурядный дождик может нагреваться в слишком плотно пронизанных молниями облаков до температуры кипятка и ещё выше. Внутри шестигранных туч воздух свивается подобиями плотных бомб и вылетает на скорости порядка сотен километров в час, сбивая аэропланы, переворачивая галеоны, сметая целые островные столицы. Подчас даже от ветра корабли горят - например, если он образуется из кристаллического газа, который меняет или переизлучает весь свет, делая его когерентным, или же просто раскаляется до воистину инфернальных значений, когда волна жара моментально обращает древесину угольями.
Настолько же разрушительным способен стать и штиль. Не просто безветрие, но так называемое погибшее небо, обыкновенно возникающее в результате спонтанных пробуждений забытых древних устройств для облегчения космических полётов. В таких местах образуются столбы без какого бы то ни было воздуха вообще - цилиндры вакуума шириной до сотни километров, окружённые безвредными, хотя и не всегда, слоями плазмы. Это может произойти как вокруг путешественников, мгновенно убивая их декомпрессией, так и поодаль, неся лишь более медленную смерть от излучений, уже не экранируемых озоном, или стаями крошечных метеоритов, пролетающих насквозь без замедления об атмосферу.
Помимо погодных, гидрологических, подземных и других катаклизмов, природных или вызванных жителями этого мира, опасность странникам несут бесчисленные твари, от крошечных до невообразимо грандиозных, всевозможные механические обитатели морей, древние проклятия, а также множество явлений, которым даже не всегда удаётся подобрать определенье. Но всё это сумело только отчасти замедлить расширение человеческой Ойкумены, и уже в незапамятные времена здесь, возможно, напрямую от эректусов народились Homo lodus sapiens или просто лоды, отдельная ветвь идеальных мореплавателей, столь хорошо приспособившихся к жизни на лодках, что они окончательно отринули сушу.
Тайна их происхождения всё ещё не раскрыта полностью, так как, помимо естественных мутаций, на биологию и сам образ жизни лодов явно повлияли некие сторонние факторы. Впрочем, пока что неясно даже, в какой именно степени. Здешний вариант христианства представляет их потомками народов, которые не попали на Ноев Ковчег, однако сумели выжить, построив собственные корабли, хотя забыли почти все старые возможности и одичали. Другие мифы о всемирном потопе описывают лодов как потомков различных духов и водяных животных, которые, по сути, лишь приняли гуманоидную форму, а также первыми попытками богов создать человека, выброшенными или случайно смытыми в море.
Телосложение у них исключительно причудливое и диспропорциональное. Прежде всего, они отлично приспособлены к тому, чтобы основную часть жизни сидеть, обычно на холодной твёрдой поверхности. Но даже в таком положении, зачастую ссутуленном, лод заметно превосходит сидящего рядом сапиенса или человека из другой ветви, причём не только высотой. Его бочкообразная, немного сплюснутая во фронтальной плоскости грудная клетка, огромные, длиннее метра, руки с короткими, но цепкими пальцами, угрожающе могучая мускулатура, чрезвычайно массивная шея, нередко даже больше округлой или слегка заострённой к макушке головы, и смуглая кожа создают очень яркое впечатление.
Тем не менее, средний рост лода едва ли достигает полутора метров, потому что ноги с широкими ступнями радикально укорочены и широко расставлены. Они идеально справляются с компенсацией даже очень сильной качки, но ходить на них крайне неудобно. Решившие выйти на сушу или палубу большого корабля лоды чаще всего вынуждены использовать все четыре конечности для опоры, благо руки и так способны дотягиваться костяшками до земли. Однако этого они стараются избегать, поскольку отношение к ним у других народов, как видно из общей мифологии, далеко от понятий равенства, но иллюзия монументальный габаритов сидящего на вёслах морехода неплохо смягчает конфликты.
Основные мутации лодов связаны именно с жизнью в лодках среди океана, но для полной адаптации к этой среде им, конечно же, требуется также умение плавать без дополнительных средств. Это, в частности, обтекаемая форма тела, очень толстая жировая прослойка под смуглой безволосой кожей, обширные лёгкие, увеличенная селезёнка и изменённый состав крови для лучшего запасания кислорода, весьма тяжёлый скелет, позволяющий глубоко нырять, но также способность легко удерживаться на поверхности воды. У лодов даже изменены дыхательные пути, чтобы плотно закрываться, а нижнее веко стало прозрачным окошком, способным полностью закрывать глаз, будто плавательная маска.
Метаболизм у них перестроился ещё и для выведения громадных объёмов соли из организма. При желании они спокойно могут пить морскую воду, ибо чудовищных размеров почки, поделённые на несколько более специализированных долей, быстро выводят всё лишнее. Впрочем, к подобному способу утоления жажды они прибегают нечасто, потому что им попросту не нравится вкус, да и обилие болезнетворных микробов требует хотя бы кипячения. Для этого лоды приспособили солнечные линзы из светопроницаемых материалов вроде особых видов ракушек, а испарившуюся влагу конденсируют на листах водорослей. Такая технология для них столь же обыденна, как разведение костров у сапиенсов.
Одним из самых характерных отличий лодов от других человечеств является врождённый стиль плавания. Ноги в нём почти не применяются и большей частью лишь болтаются позади. Руки же, согнутые в локтях, совершают вращательные движения, придавая причудливое сходство с черепахой. Ладони при этом прижимаются почти к груди, что оказывается удобным для переноски различных грузов, а заодно оберегает сами пальцы от переохлаждения и ран. Благодаря такой особенности, к тому же, лодам требуется тренировать меньше мышц - здесь и на вёслах, в сущности, задействуются одинаковые комплексы. Хотя быстро плавать они не умеют, и компенсируют это сверхчеловеческой выносливостью.
Всё это позволяет лоду как грести фактически по несколько суток без перерыва, даже против течения, так и нырять на сотни метров, проводя там буквально часы. По этой же причине их почти невозможно задушить - особенно с учётом исключительно мускулистой шеи, рассчитанной на сильные удары, ибо расположение глаз очень ограничивает поле зрения в сторону макушки. Впрочем, лоды также обладают специальным устройством уха, чтобы лучше слышать под водой и не допускать попадания туда жидкости, соответствующе перестроенным носом, который улавливает запахи, даже если носоглотка закрыта особыми клапанами, а также чувствительностью оставшихся на теле волосков к вибрациям.
Огромное количество подобных адаптаций уносит лодов далеко от других видов человечества, не позволяя создавать гибридов, способных к размножению - а то и просто жизнеспособных. Впрочем, так как у них, к тому же, слабо развиты внешние половые признаки, в скрещивании с морскими народами вообще мало кто бывает заинтересован. Но некоторые ископаемые останки и порой встречающиеся у местных сапиенсов гены, включая даже героикусов, вполне надёжно говорят о том, что далёкие предки лодов, ещё не слишком узкоспециализированные, всё же могли обзаводиться таким потомством. Окончательное разделение, ориентировочно, произошло от миллиона до полумиллиона лет тому назад.
Одежду они практически не носят, даже в самом холодном климате. Тем не менее, порой им бывают полезны торговые, дипломатические или иные контакты с сухопутными цивилизациями, ради которых лоды часто возят с собой простые костюмы различного дизайна - от набедренных повязок из водорослей, изредка выделанных шкур, до сложных красивых костюмов, укрывающих всё тело, которые обычно приобретаются у купцов из наземных культур. Но, как правило, они пользуются самодельными поясами или перевязями для ношения инструментов, мешков с ценными вещами, от дорогого имущества до свежесобранных жемчужин, и тому подобного. У многих народов очень популярны и татуировки.
Впрочем, чётко разграничить оные народы нельзя. Для лода кругосветное путешествие, как по экватору, так и через полярные широты, часто бывает обычной практикой, а провести границы по морским просторам невозможно. Поэтому, даже учитывая невероятные способности такого человечества к навигации и поиску ориентиров среди, казалось бы, однообразной глади океана, их группы регулярно перемешиваются, легко перенимая чужие инженерные, научные, культурные или иные достижения. По той же причине среди популяции лодов нет чётко выраженного деления на расы, хотя даже близкие родственники могут иметь более заметные различия внешности, чем у, например, африканца и эскимоса.
Обычно они живут семьями от семи до десяти человек, обитающих в одной лодке и довольно строго распределяющих роли. На вёслах сидят отец семейства и старшие сыновья. Те, кто помладше, благодаря более острому, ещё не сместившемуся к амфибийности зрению чаще всего помогают выстраивать курс, чтобы собрать больше добычи или вовремя избежать опасности - хотя здесь также жизненно важен опыт старших поколений. Все остальные, включая стариков возрастом от семидесяти до порой более сотни лет, занимаются готовкой пищи, ремонтом судна или инструментов, сбором полезных вещиц, обучением молодёжи и тому подобными делами, где не требуется выдающаяся физическая сила.
Переходят в иные семьи, как правило, молодые женщины. При этом они переселяются на лодку мужа, но в некоторых случаях оба кораблика могут быть состыкованы - чаще всего там, где популяция слишком мала. Юноши же по достижении шестнадцати лет начинают мастерить уже собственное отдельное судно, хотя до женитьбы зачастую плавают неподалёку от родительского транспорта, помогая с рыбалкой, перенимая больше мудрости и постепенно модернизируя собственную лодку. Иногда они, однако, уходят оттуда гораздо раньше, сбиваются в пиратские флотилии и становятся очень серьёзной угрозой не только другим лодам, но также мореходам из даже прогрессивных наземных цивилизаций.
Однако определённую опасность, хоть и совсем иного рода, представляют даже самые мирные лоды. Бесчисленные сотни тысяч лет жизни в условиях дефицита стройматериалов и других жизненно важных ресурсов развили у них необычайную тягу к использованию всего, что только удастся найти, а также, соответственно, удивительно творческий подход к добыче полезностей. И это не только знание тайн морей, благодаря которому лоды способны отыскать подлинные сокровища даже там, где, казалось бы, ничего не может быть вообще, но также особые навыки торговли, вплоть до худших форм. Об их предприимчивости, жадности, смекалке подчас ходят легенды, далеко не всегда далёкие от правды.
Они вовсе не волшебные хозяева океана, которые освоили каждый его уголок. Многие места и возможности недоступны даже столь опытным мореходам. К примеру, лоды не пользуются огнём, ибо на лодке он наверняка принесёт больше проблем, нежели пользы. Максимум, что они себе позволяют, это обработка рыбы и водорослей сфокусированным солнечным светом. Также им банально негде разделывать туши китов и подобных организмов. Поэтому значительную часть вещей, которые вроде бы должны куда легче добываться именно закалёнными морскими кочевниками, последним приходится закупать у торговцев из сухопутных стран, что ещё больше усложняет их взаимоотношения и экономику.
Внутри собственного сообщества они при этом почти не конфликтуют. По большей части, впрочем, лишь потому, что боевая стычка тут почти гарантированно приведёт к потоплению какого-нибудь судна со всеми пожитками, а такой утраты ценностей лоды стараются не допускать, на фактически инстинктивном уровне. Зачастую они повышенно ценят даже то, что в изобилии встречается вокруг и применяется как заурядные расходники, помимо разве только пищевых ресурсов. И едва ли не из каждой вещицы, даже откровенного хлама или заведомо бесполезных безделушек, стремятся выжать максимум выгоды, хотя бы обменять позднее у хитроумно обманутых жителей суши на нечто более значимое.
Для некоторых лодов, однако, бывает вполне нормально заманивать чужие корабли на малозаметные сапиенсам мелководья или в умеренно разрушительные аномалии. Но чаще всего не чтобы дождаться гибели мореходов и разграбить судно, ибо в очевидно безвыходной ситуации экипаж может просто пригрозить всё сжечь или уничтожить иным доступным способом. От местных пиратов, даже самых беспринципных, так или иначе несложно откупиться, хотя бы разобрав не особо нужные части корабля на доски, которые тут ценятся превыше золота. Впрочем, в большинстве случаев обеим сторонам будет куда выгоднее, если лодов сразу официально наймут как проводников через морские опасности.
Подобная философия особенно ярко проявляется в конструкции самих их лодок. Радикально различаясь дизайном, размерами и остальными чертами, они, тем не менее, имеют много сходств, отточенных неисчислимыми веками естественного отбора. Главными критериями являются безопасность и устойчивость даже к самым серьёзным угрозам - в пределах возможного для самих материалов, хотя здесь лоды придумали немало весьма остроумных технологий. Они стараются как можно меньше зависеть от внешней торговли и тем более артефактов непонятного принципа действия, но со своим почти сверхъестественным чутьём на свойства веществ, стихий, геометрий делают воистину чудесные вещи.
Основу лодки предпочитают делать такой, чтобы она была непотопляема уже сама по себе. Это может быть древесина определённого сорта и особым образом обработанная - но, как правило, она составляет не более половины массы корпуса. Для всего остального лоды предпочитают брать различные варианты пустотелых камер, наполненных воздухом, от всевозможных органов морских животных до искусственных канистр из пластмасс или металлов, а то и просто выделанных кож, завязанных наподобие множества герметичных мешочков. Привычные сапиенсам конструкции, где даже небольшая течь способна погубить всё судно, тут очевидно не распространены, каждая деталь должна быть плавучей.
Начинает свою жизнь такая лодка, как правило, с формы каноэ, длинного и узкого, идеально подходящего на роль быстрого судна, в которое удобно складывать личное имущество, найденные в море ценности или иные вещи. Обычно у неё также имеется мачта с треугольным, редко более сложным парусом из лёгкой прочной ткани - ежели не парусины или другого текстиля, то шкур, а временами даже водорослей, которым здешние мастера научились придавать самые неожиданные характеристики. Всё делается так, чтобы управлять ею без особых усилий сумел даже единственный молодой лод, при этом не вставая с места. Кроме того, она должна выдерживать и очень длительные отсутствия хозяина.
Вскоре, при первой же возможности, а то и почти сразу же, к одному её борту также приделывают балансир, наподобие бревна на нескольких шестах. Так судно превращается в нечто вроде полинезийского проа, но более сложного устройства. Прежде всего, этот элемент конструкции также активно применяют как дополнительный склад продовольствия, место для размещения рыболовных приспособлений и прочего. А через несколько лет постепенных модификаций балансир разрастается до полноценного второго корпуса, между ними сооружают понтон, хотя бы из натянутой шкуры, и лодка становится фактически катамараном, после чего продолжает развиваться, как правило, именно в этом направлении.
Зачастую над некоторыми зонами обоих корпусов и понтоном возводятся навесы. Самим лодам непогода обычно не приносит особо сильного дискомфорта, но может повредить припасы или нарушить некоторые производственные процессы, так что подобные места стараются получше изолировать хотя бы от дождя и брызг. В редких случаях крышей обзаводятся даже однокорпусные лодки, но это преимущественно торговые суда, у которых функция плавучего дома лишь второстепенна. Под заслонкой вполне может таиться и дальнобойное оружие - правда, с таким вариантом часто борются сами лоды, ибо он вынуждает сапиенсов настороженнее относиться к даже абсолютно добросовестным кочевникам.
Полноценно управлять катамараном можно, только если гребцы сидят на обоих корпусах. Иногда им приходится и бегать от одного к другому через соединяющую платформу, для чего там требуется сохранять свободный от предметов маршрут. Таким образом, центр семейной жизни смещается к одному из краёв подобного моста, а противоположный освобождают совсем, дабы ни у кого не возникало желания устроить там вторую кухню или нечто иное. Исключение составляют наибольшие суда, где середина оказывается достаточно просторной для размещения под нею своего рода гаража для отдельного небольшого каноэ, подчас даже нескольких с различными функциями, чтобы не гонять весь дом.
Переговариваются лоды во время плавания большей частью резкими отрывистыми фразами и, порой, жестами длинных рук. Благодаря мощи лёгких они способны так общаться даже во время урагана, а столь однотипный образ жизни помогает заучивать сложные последовательности действий и обозначать их всего одним или двумя короткими словами. Аналогично они беседуют и в быту, поэтому могут казаться необычайно грубыми, как минимум до тех пор, пока наблюдатель не привыкнет к своеобразным, но богатым интонациям их речи. Также им хорошо знаком хотя бы один вариант слоговой азбуки Морзе для перестукивания через специальные, чаще всего отмеченные цветом точки на корпусе судна.
Затем, к обеим боковым лодкам пристраивают разнообразнейшие инструменты, от удочек или сетей до своеобразных заборов, чаще всего из соединённых острых рёбер морских существ. Такие барьеры, опускаемые под воду, оберегают катамаран от врагов, включая приплывающих воров из числа соседей, однако сильно мешают и самим мореходам, когда требуется отправиться наружу, поэтому снабжаются специальной калиткой. Среди других приспособлений огромную роль играет принесловка - нечто вроде невода, который по мере движения судна собирает полезные объекты, или вылавливает из течений на стоянках. Но якорями лоды не пользуются, им важнее возможность быстро уйти подальше.
Практически всегда каждое сиденье лодки делается в виде ящичка. Более того, многие из них открываются лишь снизу, для дополнительной защиты содержимого - а некоторые специально располагаются полностью ниже ватерлинии. Они служат аналогами погребов, где сохраняется низкая температура, хотя их приходится делать компактными, иначе будут нарушать обтекаемость. Однако, если судно не слишком велико, а гребцы достаточно могучи, и дело происходит в сравнительно спокойной зоне моря, такое хранилище может иметь вид даже крайне длинного киля, увешанного сундуками. Впрочем, в большинстве случаев лоды пытаются делать их как можно более незаметными для непосвящённых.
Между ними, прямо в самом сиденье, традиционно располагается и отхожее место. Чаще всего лоды не желают тратить время на посещение отдельного гальюна, так как уже сидят во вполне подходящей позе и порой боятся надолго оставлять вёсла без присмотра. Кроме того, когда лодка движется, они могут не беспокоиться, что всё останется плавать рядом, и это также позволяет пользоваться набегающим потоком воды вместо туалетной бумаги или её подобий. Неограниченный доступ к воде также позволяет им хоть каждый час мыться целиком, а иногда даже пользоваться разнообразными вариациями на тему мыла. Подобные темы у них не табуированы, ибо уединиться всё равно практически негде.
Некоторые суда, история которых, даже с учётом многократной полной пересборки, измеряется многими поколениями, обрастают чрезвычайно запутанными системами верёвок, блоков, рычагов и прочих простых механизмов, от такелажа до более специфических устройств. К ним часто относятся и ловушки - с расцветом кораблестроения у наземных цивилизаций лодам пришлось учиться активнее защищать свои пожитки, ибо само существование этой ветви человечества мешало укреплению гегемонии многих государств. Да и у отдельных мореходов периодически возникали идеи поживиться за счёт обманчиво первобытной культуры морских кочевников, что неплохо стимулировало прогресс у последних.
Значительное влияние на всё это оказало то, что лоды практически всегда жили лишь охотой и собирательством. Им достаточно просто выйти из сравнительно маленькой лодки на несколько часов, чтобы наловить рыбы, насобирать крабов, съедобных растений, а всё остальное время предаваться созерцанию безбрежных просторов океана. Исключение составляют разве что редкие популяции, которые из моря перебрались в реки и озёра - в замкнутой среде у них даже развилось некое подобие животноводства. Впрочем, таковые за последние тысячи лет уже почти исчезли, а до того успели настолько проникнуться культурами окружающих наземных стран, что утратили фактически все детали собственной.
Далеко не сразу стало ясно, что ключевой её чертой является именно означенное созерцательство. Проводя столько времени среди довольно однообразной обстановки, где вызовы пусть даже достаточно мощны, чтобы поддерживать тело и интеллект в немалом тонусе, однако всё же весьма редки, лоды развили крайне самобытный взгляд на реальность, как минимум не уступающий античной философии. Хотя сравнивать их довольно тяжело, если вообще возможно - идеи морских кочевников уходят далеко в сторону от образов мыслей практически всех остальных форм человечества. И даже при поверхностном сходстве общая суть их мыслей нередко оказывается принципиально не такой, какой видится.
Так, к примеру, лод воспринимает свою лодку как продолжение собственного тела, благодаря чему и умеет столь ловко ей управлять, однако подобное ощущение также распространяется на его семью. То есть глава семейства и остальные гребцы видят себя подобием коллективного разума, пусть даже телепатию им заменяет обычное понимание с полуслова. При этом женщины, малые дети и прочие чувствуются лишь как вспомогательные органы подобного тела, притом не только со стороны, но даже в своём собственном понимании. А возможность каждого без малейших преград покидать судно и возвращаться или присоединяться к иному коллективу придаёт ситуации ещё более диковинный оттенок.
Политики это касается в такой же мере. Хотя сообщество лодов весьма многообразно и распределено по всей планете, его внутренние связи достаточно прочны, чтобы сохранять как минимум некое подсознательное ощущение единства. Здесь можно выделить несколько десятков и даже сотен основных культурных направлений, различающихся так же, как страны или основные религиозные течения у сапиенсов, однако в большинстве случаев их границы крайне умозрительны, поэтому выделение конкретных народов просто лишено смысла. Всемирная система иерархий у лодов работает по совершенно иным принципам, без привычных лидеров или вождей, и её трудно описать в привычных терминах.
Подойти к ней можно, например, через теорию эволюции. Так как научный и вообще всякий прогресс у лодов кумулятивен, то есть обходится без революций, только через плавное накопление опыта, восприятие времени изменено таким образом, чтобы выдерживать длинные периоды однообразия, но сохранять внимательность, и каждому хорошо знаком процесс модификации лодки, где каждая стадия имеет преимущества для конкретно своих функций, современные концепции развития жизни им кажутся весьма самоочевидными. Но к именно фауне и флоре, как ни странно, лоды их не применяли, рассматривая со, скорее, отвлечённой математической точки зрения, в стиле предписанного закона бытия.
Другой путь понимания их логики идёт через религию, которой, как ранее считалось, вовсе нет. На самом деле, она имеет даже ту же самую нейробиологическую основу, что и у сапиенсов, но выкручивает её абсолютно иначе. Можно сказать, что это чувство лиминальности, вполне закономерное следствие жизни на границе подводной и надводной сред, между участками суши, но вдали от берега, среди, по сути, ровной поверхности, где приходится искать ориентиры, признаки других кораблей, погодных феноменов или различных аномалий. Всё время живя в таком подвешенном состоянии, лоды начали обращать главное внимание именно на подобные стороны вселенной, а не более яркие её грани.
Место, которое сапиенсы отдают богам и эпическим героям, в лодском сознании занимают более тонкие связи. Упрощённо говоря, сама сила стихии, судьба и прочее тут не ассоциируются со сверхъестественной волей, они понимаются только как элементы неодушевлённого порядка вещей. И сам человек как живой организм, а точнее, его часть тоже не обладает особой мистичностью. А вот их отношения и взаимодействия как раз обладают свойствами, которые можно сравнить с божественностью. Каждая сторона способна действовать самостоятельно, однако от сети подобных связей укрыться не может, и именно они, пронизывая каждый аспект мироздания, наполняют сущее высшим тайным смыслом.
Также немалую роль в мировосприятии лодов играет то, что вселенная для них полна загадок. Подобно тому, как другие формы человечества смотрят на недосягаемые звёзды, приписывая им самые диковинные атрибуты, морские кочевники видят глубины суши, откуда периодически прибывают странные торговцы с невероятными товарами, и слишком глубокие даже для лучших ныряльщиков пучины. Но здесь есть и более чем значимая разница - если сапиенсы редко осознанно задумываются о секретах и угрозах, сокрытых под землёй, то бездна океана лежит у лодов прямо перед глазами, лишь постепенно теряя прозрачность. А оттуда весьма регулярно приходят неведомые монстры и многое другое.
Довольно логично, что в их культуре прочно прописались изменённые состояния сознания разного рода, которые понимаются как физическое приобщение к высшим силам - а с ними, конечно же, и психоактивные вещества. Чаще всего те добываются из морских растений, но многие также задействуют, к примеру, токсины рыб и моллюсков - это просто более рискованно, а результаты получаются заметно слабее. У лодских наркоманов собранные водоросли традиционно делятся на мудросли, повышающие или меняющие активность мозга, бодросли, отгоняющие усталость, добросли для, напротив, приятного расслабления, и выбросли. Однако их употребление обложено множеством табу и предписаний.
Отношение к психическим расстройствам менее однозначно, хотя в целом примерно такое же. Разного рода юродивые всегда были довольно важной частью здешней цивилизации, служа кем-то наподобие оракулов, которым доступна если не специфическая мудрость, то как минимум очень необычный взгляд на реальность. Впрочем, напрямую к их словам, как правило, не прислушиваются - лодам интереснее разбираться в подтекстах и скрытых закономерностях, которые, согласно здешним верованиям, намекают на, грубо говоря, необычные проявления системы связей между вещами, явлениями или другими аспектами бытия. И ни к каким важным решениям явных сумасшедших обычно не допускают.
Правда, в некоторых случаях тут делаются исключения. Изредка у подобных личностей действительно проявляются сверхсилы, однако также скорее мистического, нежели магического рода, наподобие сложной экстрасенсорики или подкручивания вероятностей. Скорее всего, именно благодаря этим проводникам лоды не только вполне стабильно обретают множество специфических знаний об окружающей природе, древних артефактах и тому подобном, но также сумели расселиться через различные порталы по другим планетам, пусть даже ограниченно. Там были найдены десятки их локальных популяций возрастом от веков до сотен тысяч лет, хотя в основном скатившихся до настоящей первобытности.
Письменная культура этой ветви человечества столь же своеобычна, как религии и философские идеи. По сути, лоды не пользуются буквами или даже иероглифами. Вместо слов они составляют своего рода текстовые карты, подобные географическим, из затейливо пересекающихся линий, точек и других закорючек, до недавнего времени понятных только им. Отчасти это можно описать как аналог микронезийской системы итэк, усложнённый для навигации в семантическом пространстве, а не реальной акватории. Такой текст скорее напоминает схему ориентиров для вычисления нужного знания среди текущих обстоятельств, то есть всякий раз меняет смысл, и лишь иногда даёт информацию напрямую.
Многие его элементы бесшовно срастаются и с изобразительным искусством, часто вплоть до полной тождественности. К примеру, подобные карты могут начинаться на отдельных кусках выделанных рыбьих кож, а затем продолжаться в покрывающей детали лодки резьбе, подобиях скульптур или других кажущихся чисто декоративными вещицах, разбегаться по парусам, и заканчиваться как татуировки, украшающие сам экипаж. Последние обычно наносятся люминесцентными веществами, напоминают диковинную смесь созвездий с наскальной живописью, а обозначают, по сути, нечто среднее между рабочими инструкциями и указанием метафизического места самого человека на просторах бытия.
Музыка лодов также является частью этой общей традиции, хотя всего лишь дополняет её, а нередко служит и просто развлечением. Состоит она в основном из нескольких повторяющихся, но исподволь меняющихся аккордов, своих для каждого семейства, исполняемых с помощью простых духовых инструментов. Можно сказать, что это гибрид морских шанти, дополнительно помогающих гребцам действовать слаженно, и песен китов, то есть средства общения на дальних расстояниях. Обычно такие мелодии звучат крайне странно для уха сапиенсов и вызывают ассоциации с завываниями призраков даже в ясный солнечный день, что ещё больше укрепляет образ лодов как фактически демонов океана.
Загадки цивилизации морских кочевников разгаданы и даже обнаружены лишь частично. Несмотря на вполне продуктивный контакт, навыки и ресурсы учёных Альянса, а также непосредственную ассимиляцию некоторых лодов, они зачастую попросту не могут объяснить понятные им концепции. Более того, неосознанно приписывают сапиенсам свой образ мыслей, что множит непонимания ещё сильнее. Впрочем, этнографы не возражают против такого удивительного и почти бесконечного источника открытий, от биологических или культурных до относящихся уже к самому миру, породившему этих существ. И даже простой турист, которого не отпугнут нюансы местной жизни, может многому тут научиться.