Редут Бытия

Меня часто спрашивают, где Фотурианцы берут деньги для своих безумных предприятий. Что ж, это не секрет - спонсирует нас сама Вселенная, которая желает, чтобы ее Упорядочили. Как такое возможно? Да очень просто: коль скоро Бытию ничего не стоит породить столько огромных, полных жизни Земель, то и закинуть на наш баланс пару миллиардов ей тоже раз плюнуть.

Ондрид, Первый Фотурианец, интервью журналу "Люди, события, факты", Земля Фоолоф.

… как отступает под натиском могучих машин мрак Небытия. Будучи подлинными мастерами своего дела — а занимались они различными манипуляциями со временем — Захаров и Вюрст поставили работу так, чтобы начиналась она завтра, а заканчивалась сегодня, и даже эта хитрость экономила им всего несколько минут в день — так велик был объем работ. Со стороны расширение Вселенной походило на раздувание мыльного пузыря — наличествовала некая пленка-граница, и требовалось осторожно повышать внутри нее давление, чтобы пузырь рос, но не лопался. Пленка эта выглядела, как мерцающая завеса, за которой клубилось черное, непроницаемое Ничто. На второй день Фотурианцы заметили за ним способность к подражанию — по мере продвижения машин вглубь из общей темной массы начали выделяться более светлые, темно-серые фрагменты, копирующие отдельные детали оборудования: сверла, насосы, рычаги. Постепенно дошло до обезьянничания с самих Фотурианцев — едва Захаров в перерыве садился разгадывать кроссворд, как в нескольких метрах над ним, за тонкой пленкой, отделяющей Вселенную от Небытия, возникал его двойник, огромный антрацитовый Захаров, который в такт своему отражению чесал затылок, думая над трудным словом, или мусолил в руках несуществующую на той стороне ручку.

Сперва Вюрст полагал, что эти копии опасны, и за границами Вселенной скрывается издевающийся над запертыми в своем пузырьке людьми враг, но Захаров строго отчитал его за подобное вольномыслие.

- Что за привычка — даже в Пустоте видеть зло! У этого бедного Ничто нет ничего, даже своего лица, вот оно и пользуется нашими. И потом, даже если оно замышляет что-то дурное, границы Вселенной прочны, а значит, нам следует сосредоточиться на том, что происходит на этой стороне - вот и весь сказ.

А сосредоточиться было на чем, ибо на отвоеванном у Небытия пространстве возникала новая Земля — как выяснил, заглянув в ближайшее будущее, Захаров, Земля Мифа.

- Еще одна, - ворчал он приличия ради. - Мало нам нестабильных планет, которые надо Упорядочить, так вот тебе пожалуйста. Какой у нее сейчас коэффициент Ревского, Вюрст?

- Сорок три процента, Александр Вячеславович, - отозвался молодой Фотурианец. - Пик будет в районе десяти, лет через двадцать пять. Потом будет только расти.

- Десятка, десятка, — пожевал губами Захаров. - Это, значит, эльфы, да?

- И тролли, - ответил Вюрст. - А еще десять видов магии, Древнее Зло, империя и горстка героев, один другого бестолковее. Классика.

- Что мне интересно, - сказал Захаров, - так это, будет ли здешняя история предсотворенной или пойдет естественным путем — от каменного века и далее? Не люблю миры первого типа — когда человек мнит, что его Земля существует века, а ей всего три дня от роду, это порою приводит к некоторому, хм, недопониманию…

- Кажется, тут первый тип и есть, - произвел необходимые вычисления Вюрст. - Что ж, Александр Вячеславович, завернем петлю, посмотрим, как оно будет?

- Пожалуй, - сказал Захаров и достал из богато украшенного ларца Нить Вечности. - Открывай, а там сделаем, как обычно — прошлое с будущим, чтобы долго не ждать.

Сказано — сделано: пройдя через особый проход в Место, Которое и Есть и Нет (это было обычное рабочее пространство для всех их операций ), Захаров и Вюрст согнули время в кольцо и связали его Нитью, чтобы оно ненароком не распрямилось. Этим Фотурианцы достигли вот чего: для них, пребывающих вне всего, прошла одна секунда, а Земля, оставленная без попечения, прожила двадцать пять лет сама по себе.

Что именно на ней происходило, Пауле, воспринимающий мир глазами Захарова, видеть, конечно же, не мог - однако, за годы службы у Фотурианцев он наблюдал столько новорожденных Земель, что описать процесс их развития и усложнения сумел бы даже с закрытыми глазами.

По мнению профессора, появление во Вселенной Земель и живых существ было результатом так называемого Первичного Упорядочивания, проведенного в начале времен Творцом. Из первичного хаоса, из вечного танца молекул Он сотворил Прамиры с их причудливой, жестокой и примитивной жизнью, после чего, придав Вселенной импульс для расширения, удалился неведомо куда. Вот почему так важна была работа Фотурианцев — расширяя Вселенную, помогая ее народам справляться с невзгодами, они, по сути, продолжали дело Творца, способствуя осуществлению его Замысла.

Посмотрим теперь, как возникает новый мир, как он обретает форму и порождает жизнь. Начинается все с Упорядочивания, только не Фотурианского, а природного: сперва на месте будущей планеты висит в пустоте полупрозрачное облако вероятности, которое постепенно, начиная с центра, словно бы густеет, становится все более и более определенным. Первичная материя Вселенной словно бы решает, чем именно ей быть, и останавливается в большинстве случаев на твердой, материальной форме. Шар — это по ее мнению выглядит вполне солидно, но и вокруг уже готовой каменной глыбы кружится по-прежнему облако вероятностей, сильно разреженное, но все еще готовое воплотиться во что угодно. Во что же оно превращается? Для начала — в воду, и вот готовы океаны, моря, озера, реки и крохотные ручейки, а где вода — там и жизнь, и вот последние остатки вероятности Упорядочиваются, оборачиваясь живыми существами — в Земле, начало которой положили Захаров и Вюрст, это были эльфы, тролли, гоблины, орки и прочая фэнтезийная и сказочная нечисть.

Впрочем, на самом деле совершенно не важно, кто они были, ибо у по-настоящему разумных существ проблемы, в сущности, одни и те же — кто мы, откуда взялись, для чего, как нам разобраться — а в Земле Гелеб (так ее назвал Вюрст) все усугублялось еще и тем, что в момент ее сотворения крохотная частичка Пустоты проникла в первичную материю и смешалась с ней, что повлекло за собой последствия, внешне незаметные, но на деле — неприятные, и весьма. Ибо частичка этой Пустоты оказалась разделена между всеми разумными существами этой Земли — у каждого она поселилась в груди, образовав некую дыру, не в физическом смысле, а, скорее, в психологическом.

Дыра эта, о существовании которой жители Земли, впрочем, и не подозревали, постоянно требовала заполнения, и требования эти несчастные создания Мифа принимали за естественные потребности своих тел и душ. Заполнить дыру до конца, разумеется, было невозможно; тот же, кто чувствовал ущербность своего существования и отказывался кормить дыру, вскоре превращался в пустую оболочку и медленно угасал, одинокий и никому не нужный.

Да, такого поворота Захаров и Вюрст не ожидали — и все же им, двум ученым, трезвым умам, любопытно было поглядеть, как выкрутится созданная ими цивилизация из такого щекотливого положения. Назвав для себя гелебцев пустотниками, они засели на планетарном спутнике и договорились, что сперва дадут им возможность справиться со своими бедами самим, а вот если получится плохо — вмешаются и предложат свой выход.

И пошла в Земле Гелеб крутиться фантастическая, невероятная, сказочная — а, в сущности, самая обыкновенная, как у нас с вами — жизнь. Каждый гелебец, сам того не подозревая, все время должен был бороться с пустотой внутри себя, а бороться получалось одним единственным способом — громоздя у пустоты на пути различные препятствия и заслоны, которые потому только были эффективны, что их было много. Больше всего это походило на строительство крепости у края черной дыры — пока одни контрэскарпы засасывает жадная бездна, рабочие спешно возводят следующие — и так без конца. Редут Бытия — вот как окрестили такой способ существования Фотурианцы, ибо жизнь гелебцев и вправду походила на вечную оборону — героическую и совершенно безнадежную.

Что же служило им защитой против пустоты? Да все вокруг, и в том числе они сами. Одни прятались от небытия внутри за спинами друзей и возлюбленных, другие затыкали дыру едой, разговорами, новыми впечатлениями, сексом — каждый воздвигал свой Редут в спешке, из подручных материалов, словно птица, строящая гнездо.

Шли в ход война, искусство, прогресс, идеи любого калибра, разумные и не очень, и странным образом пустота внутри скорее сплачивала людей, нежели разъединяла. Каждый стремился почерпнуть в соседе строительных материалов для собственной крепости. Воистину, это было мучительное соседство, пусть и необходимое, и Фотурианцы печалились, видя, как люди и сказочные существа и жмутся друг к другу, и отталкивают сородичей потому, что те отрывают от них слишком много.

- Может быть, убрать дыру? - не выдержал, наконец, Вюрст — он был моложе и много знал о технике, но о людях — совсем чуть-чуть. - Хотя бы в одном. Видеть не могу, как они мучаются.

- Не выдержал? - усмехнулся Захаров в усы. - Сам таким был. Что ж, давай форсируем. Выбери кого попроще.

Вюрст подумал и ткнул пальцем в Лопи, торговца из Кребса. Был это добрый малый с большой дырой, затыкать которую ему приходилось женой, целым гуртом детишек, оравой школьных друзей, работой и всевозможными хобби — от рыбалки до выжигания по дереву. Все в Лопи души не чаяли, и он всегда улыбался, а грустил лишь раз в год, в день смерти матери, ибо очень ее любил. И вот к нему пришли Фотурианцы, усыпили и заштопали Нитью Вечности дыру у него в груди.

Лопи проснулся, поднял голову с прилавка, зевнул и хотел, было, по привычке воскликнуть «Хорошо-то как!», но что-то ему помешало, что-то новое в сердце. Раньше там было словно пусто, и хотелось впитывать грудью бойкую торговлю, болтовню покупателей, шорох упаковки, звон монет, а теперь словно кто-то набил в пустоту войлока, и вся эта суета сделалась глупой, ненужной. Какая разница, кто что купит — лишь бы скорее ушли; да и купит ли кто вообще — тоже вдруг стало не важно. Впервые в своей жизни Лопи оказался полон и неожиданно для соседей закрыл свою лавку прямо в разгар рабочего дня. Он шел домой любимым проспектом, который уже много лет каждое утро укладывал себе в сердце, пересчитывал на ходу вывески, красные и синие, разглядывал товар в витринах — словом, делал все то же, что и всегда — с одной только разницей: все эти милые мелочи, что составляли его прежнюю жизнь, теперь, с этой новой полнотой, превратились в помеху, источник раздражения. Все вокруг отвлекало его от себя.

Лопи пришел домой, хмуро кивнул красавице-жене, поймал ее удивленный взгляд и заперся у себя в комнате. Он пока еще не разобрался в своем новом положении, но чувствовал, что круг вещей, интересных ему и нужных, стремительно сужается.

Вернулись из школы дети, мать сказала им, что отец заболел. Они зашли к Лопи поздороваться, он приласкал их — механически, по старой памяти, спрашивая себя, почему он ничего не чувствует к этим чужим, когда-то порожденным им существам? Сердце его молчало, Лопи не знал, что ему делать с их визгом, смехом, оценками, дневниками, рассказами о том, что было сегодня на уроках. Стараясь, чтобы голос звучал убедительно, он попросил детей оставить его одного. Дети послушались — робко, тревожно, отец никогда не был таким.

Лишь оставшись в одиночестве, Лопи ощутил себя спокойно. Не нужно слушать других людей, думать о них, любить, беспокоиться, переживать — он стал самодостаточным, и весь окружающий мир потерял смысл.

Пришли друзья — он вновь сказался больным. Ночь прошла в блаженстве полноты — впервые Лопи не пришел к жене на ложе, не отдал и не забрал ничего для себя. Наутро он вместо того, чтобы идти открывать лавку, отправился на задний двор, где под навесом стояло его последнее увлечение — деревянная статуя, изображавшая жену. Это был важный кирпичик в Редуте Лопи, работе над статуей он посвящал каждое воскресенье, но теперь, глядя на нее, торговец не мог понять, что его так притягивало в этом куске дерева. Зачем вообще пытаться выразить что-то? Почему людям это так необходимо?

Лопи толкнул статую, и та с глухим стуком упала на землю. За завтраком он молчал, чем изрядно перепугал жену, и без того уже обеспокоенную состоянием мужа. Но что ему теперь было до жены? Что ему было до всех остальных? Надобность в них отпала, и Лопи испытал лишь облегчение, когда жена прекратила свои расспросы, дети ушли в школу, и он остался наедине с собой.

Лавку свою в тот день Лопи так и не открыл. Не вернулся он к покупателям и на следующий, и неделю спустя. Друзья, озадаченные такой холодностью, граничащей с грубостью, постепенно оставили его. Через две недели к нему перестали подходить собственные дети — густое, непроницаемое равнодушие отца отпугивало их. Осталась только жена — дважды в день она приносила ему еду, пыталась разговорить, делилась новостями, заботами. Лопи молчал. В стены его Редута Бытия лег последний кирпич, и было это самое прочное здание из возможных. Люди больше не интересовали его, он полностью ушел в себя — совсем не этого ожидали Фотурианцы.

- Странно, - заметил Захаров. - Никогда бы не подумал, что пустота в груди может быть чем-то хорошим. Но лучше уж заполнять ее другими людьми, чем окончить свои дни вот так, оторванным от всего в жизни. Как мало мы, Фотурианцы, знаем о человеке — и сколь безрассудно лезем исправлять его! Ты согласен со мной, Вюрст?

- И да, и нет, - ответил Вюрст. - Все же жить с дырой у сердца — несладко, и я ставлю на то, что со временем гелебцы примутся штопать их самостоятельно. Хорошее это будет будущее или плохое — не знаю, но я не отказался бы на него посмотреть.

- Будь по-твоему, - усмехнулся Захаров и, связав Нитью Вечности настоящее и будущее, зашвырнул себя с коллегой так далеко, куда не мог дотянуться даже могучий разум Пауле, даже его дальнобойный Шлем. На этом контакт с Захаровым и Вюрстом прервался, и что стало в будущем с гелебцами, как решили они проблему Пустоты - осталось, увы, неизвестным.

Пока не указано иное, содержимое этой страницы распространяется по лицензии Creative Commons Attribution-ShareAlike 3.0 License