Тонда и Фотурианское гостеприимство

Эта история так и не была закончена

- Скажите, учитель, - спросила Грания Ондрида, - ведь мы, Фотурианцы — это лучшие люди своего времени, так ведь?

- Да, дитя мое, - ответил Ондрид и положил в рот мятный леденчик.

- И мы совершенно точно знаем, как следует поступать ради блага всего человечества?

- Да, дитя мое, - ответил Ондрид и высморкался в платок, украшенный монограммой «Ф».

- И все, что мы делаем, мы делаем, подумав и доподлинно представив себе последствия?

- Конечно, дитя мое, - ответил Ондрид и, усевшись на ступенях ФОТУРО-центра, принялся болтать ногами, словно мальчишка.

- Тогда скажите мне, учитель, - вскричала в отчаянии Грания, - почему же тогда все, нами созданное, отличается глупостью или безрассудством?! Почему оно или нелепо, или странно, или смешно?

И Ондрид достал из кармана Жезл и начертил в воздухе диаграмму 162, подразумевающую Омара, св. Семафор и Призыв-к-Размышлению.

- Послушай, девочка, - сказал он, наблюдая, как диаграмма переходит из третьего измерения в четвертое, - Вещи, которые ты перечислила, и есть то, чего ждут от будущего обычные люди. Ты, вероятно, хотела бы видеть на их месте нечто великое — но от подлинно великого ты, к своему удивлению, отказалась бы и сама. Будущему хотя бы внешне следует быть безобидным, таким, чтобы его оказалось несложно принять; а что может быть безобиднее потешной нелепицы от чудаков, вообразивших себя спасителями Вселенной? Мудрость, даже обряженная в ослиную шкуру, все равно остается мудростью, а потому не спеши ругать глупости, которыми мы разнообразим свои уроки. Когда истины, потрясавшие нас, станут банальностью, одна лишь легкомысленная форма убережет наши подвиги от забвения.

С этими словами Первый Фотурианец поднялся со ступеней, потянулся и пошел на руках — прочь от ФОТУРО-центра, под палящим солнцем, на глазах туристов, по аллее, украшенной статуями героев Упорядочивания.

Тонда, крепкий, еще нестарый фермер из Земли Ивановка, был человек работящий, но невежественный, и жена частенько пилила его за то, что в кино он не ходил уже лет десять, а в театре и вовсе не был никогда.

- Да с тобой показаться стыдно! - зудела она. - Спросят у тебя что-нибудь, а ты ни бе, ни ме! Хоть бы телевизор посмотрел, что ли, умных людей послушал!

- Больно надо! - отмахивался Тонда. - Что меня твой телевизор — репу сажать научит? Это я и без него умею. А остальное все — баловство, и не нужно. Отец жил без театров, и я проживу.

Но вода камень точит, и однажды Тонда задумался: а действительно, не окультуриться ли ему слегка? В конце концов, он не какой-нибудь забулдыга, а владелец двухсот гектаров земли; может быть, таким людям и правда полагается быть в курсе последних мод? Он заказал подшивку журналов, посвященных живописи, литературе и синематографу, изучал их всю неделю и, наконец, объявил жене, что на выходных летит в самое культурное место во Вселенной — на родину Фотурианцев, в благословенную Землю Тилод.

Сказать по правде, Тонда рассчитывал, что там, в оплоте вселенских наук и искусств давно уже открыли способ делать культурным сразу, без просмотра множества непонятных фильмов и чтения множества непонятных книг. Ему мерещилась некая волшебная таблетка, приняв которую, он разом обретет светский лоск, манеры, подобающие человеку из высшего общества и способность судить о чем угодно столь же легко и небрежно, как это делают столичные снобы.

И вот Тонда, обычно скуповатый, снял со счета кругленькую сумму, купил билет и несколько дней спустя стоял на космодроме Города Будущего (так называлась столица Земли Тилод). В одной руке Тонда держал чемодан со сменой белья, в другой у него был список запланированных дел. За неделю — именно столько Тонда отвел себе на окультуривание — он рассчитывал обзавестись самыми передовыми убеждениями из области политики, науки, искусства и нравственности — такими, которые в его провинциальной Земле еще долго считались бы вершиной современной мысли.

«Нет уж, больше ты меня не попилишь!», - думал он злорадно, представляя, как вернется домой и предстанет перед женой просвещенным божеством, которому не попеняешь за чавканье и разбросанные повсюду носки.

- Ага, турист! - прервал его размышления звонкий голос. Тонда повернулся и увидел молодого служащего в Фотурианской форме. - С чем прибыли в нашу славную Землю? Не продолжайте, я и сам все знаю. Конечно же, вы хотите приобщиться к последним достижениям человеческой мысли, проникнуться идеологией Фотурианства и в перспективе — на этом мы, разумеется, не настаиваем! - внести некоторое денежное пожертвование на нужды Упорядочивания Вселенной!

- Ну да, - согласился несколько ошеломленный Тонда. - Я, собственно…

- Ни слова больше! - служащий поклонился и откуда-то — Тонда не понял, откуда — выудил толстую пачку цветных листовок. - Вот, здесь все наши достопримечательности! Берите, берите, это совершенно бесплатно, все в рамках нашей культурной программы «Фотурианское гостеприимство»! Каждая листовка здесь — бесплатный пропуск на семинар, лекцию, ознакомительную экскурсию, перформанс и одновременно талон на вкусный, полезный и питательный обед из трех блюд в любом Фотурианском ресторане! Новинки Фотурианской кухни — ну, просто пальчики оближешь!

- Обед — бесплатно? - Тонда засомневался. - А не жирно ли? Где подвох?

- Никакого подвоха! - заверил его служащий. - Есть только одно условие: получая бесплатный пакет пропусков категории «Ультра-гость», вы обязуетесь посетить все, без исключения, заявленные мероприятия!

- Ну-у… - протянул Тонда.

- Не волнуйтесь, не волнуйтесь, все они чрезвычайно интересные и увлекательные! Знаете что? Давайте отойдем в стороночку, я вам сделаю еще предложение.

Увлекаемый служащим, Тонда отошел за фонарный столб. Служащий наклонился к нему и зашептал:

- Вот что, дядя, это все бесплатно, тут без вранья. А вот если ты мне, бедному человеку, дашь четыреста тысяч, я тебе точно скажу, куда ходить не надо, и купоны дам только хорошие, чтобы ты, дядя, не мучился зря. Ну, давай, не тяни резину, открывай мошну! А то тебе тут такого напоказывают — сам рад не будешь. Не хочешь четыреста — давай триста! Ну, двести, сто! Мне семью кормить надо!

Тонда растерялся. Четыреста тысяч тилодских драхм — этой валюты, которую Фотурианцы печатали по двести тонн в день - для него были не деньги, но платить какому-то мошеннику, вымогателю — и за что? - за то, чтобы добровольно ограничить свое пиршество духа? — нет, это для Тонды было уже чересчур.

- Дай сюда! - он бесцеремонно вырвал у служащего листовки. - Без сопливых разберусь!

- Как знаешь, - расставшись с надеждой выманить у Тонды хоть что-нибудь, служащий мгновенно утратил доброжелательность и смотрел на фермера с плохо скрываемым презрением. - Сам напросился.

С этими словами он сплюнул себе под ноги и удалился, гордо держа на плечах маленькую шишковатую голову.

Тонда остался один, с пачкой листовок в руках. Только теперь он удосужился взглянуть на них поближе, и чем дальше он листал свою немаленькую стопку, тем больше охватывали его недоумение и какой-то мистический ужас.

Мероприятия - культурные, модные и современные - были такие:

ГОМОСЕКСУАЛИЗМ КАК СЛЕДСТВИЕ УВЛЕЧЕНИЯ ВОЛШЕБНОЙ СКАЗКОЙ, лекция, вед. - проф. Г. Ф. Дунко, почетный уранист, лауреат Тринадцатых Сатурналий и профессор эрекционизма.

БАЛЕТ «ДАНКЛИГ НА ЛЬДУ», представляет труппа гомункулов из Земли Кумон, в завершение — фуршет (чай и крекеры).

ВЫСТАВКА-СВЕТОВОЕ ШОУ «БУДЕТ, БУДЕТ ДИВНЫЙ МИР» (СЛАДОСТНЫЕ КАРТИНЫ ИЗ ЖИЗНИ ЗЕМЛИ УРБОН, ВОЗМОЖНО ПРИОБРЕТЕНИЕ В СОБСТВЕННОСТЬ ЗЕМЛИ, МОРЯ, ВОЗДУХА БУДУЩЕЙ ПЛАНЕТЫ! БЕЗ ОБМАНА, ТОЛЬКО НАЛИЧНЫЕ, ВОЗМОЖНО КРЕДИТОВАНИЕ! ЛУЧШЕ НАШИХ УСЛОВИЙ — НЕТ! )

ВЫСТАВКА «КУКЛЫ ВЫДАЮЩИХСЯ ФОТУРИАНЦЕВ», в натуральную величину, анатомически подробные, покупайте сегодня, завтра не будет, десять по цене одной, Фотурианские мантии в комплекте.

ЗАПИСЬ НА СОБЕСЕДОВАНИЕ ПО ВОПРОСАМ ПРИЕМА В ФОТУРИАНСКИЙ ОРДЕН, ведет Фотурианец Ардлак. По результатам собеседования выдаются дипломы трех степеней. ВНИМАНИЕ (дальше мелким шрифтом) — диплом не гарантирует поступления в Фотурианский орден, права владеть Предметами Нид, называться Фотурианцем и носить Фотурианскую мантию, а также не обеспечивает бесплатный проезд в общественном транспорте и не служит защитой от созданий Мифа.

СТУДЕНЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ СПЕКТАКЛЬ-МОДЕРН «ДЕСАКРАЛИЗАЦИЯ САКРАЛЬНОГО И ДЕКОНСТРУКЦИЯ МИФА», никаких муляжей, только НАТУРАЛЬНЫЕ ощущения.

«ГРИПО МНЕВЛО ОПОЗО», творческий вечер поэзии БУДУЩЕГО

«ПЛЮНЬ В ДРАКОНА», зоо-представление с живыми тварями Мифа

«КОЛДОВСТВО И ЕГО РАЗВЕНЧАНИЕ», семинар, вед. мастер-иллюзионист Прим Тим Прам, приобретайте набор книг, 10 за 1.

РОЛЕВАЯ ИГРА «ТИРАНИЯ: ПАЛАЧИ И ЖЕРТВЫ», опыт коллективного обезглавливания.

Экспресс-курс ЯЗЫК ТИЛОДА: найден способ общаться с существами СКАЗКИ!

и прочее, в таком же духе.

Тонда был мирный человек, он не воевал на фронтах Первой Вселенской, не сражался с созданиями Мифа, не знал жестоких чудес и не страдал от ужасных тираний, столь свойственных неупорядоченным Землям. Зато он успешно принимал роды у овец и помогал тушить пожары, что в целом обличало в нем человека мужественного. И вот, собрав все свое мужество, Тонда взял себя в руки и выбрал для начала «ДЕСАКРАЛИЗАЦИЮ», ибо из всех представленных слов это было самое умное, а значит, рассудил фермер, оно и обогатит его больше.

- Ну, посмотрим, что это такое, - сказал себе Тонда и приказал первому попавшемуся таксисту доставить себя в театр «Авангард», где студенты, если верить проспекту, творили подлинное искусство, противопоставляя свои искренность и открытость прогнившему буржуазному мирку Вселенной.

Театр располагался в промышленном квартале, в ветхом кирпичном здании, точнее — в его подвале. Это было прокуренное помещение, стены его покрывали многочисленные плакаты с расплывшимися от сырости физиономиями Фотурианцев, у кресел не хватало подлокотников, у табуретов — ножек, и Тонда мог поклясться, что по одному из столов с остатками еды прополз жирный черный таракан. Народу, впрочем, было достаточно, и все это были туристы, которые в ожидании спектакля хлопали, улюлюкали, щелкали камерами и дудели в дудки, которые на входе продавал юнец с каплей из носа. Дудку Тонда покупать не стал и равным образом отказался от радужных бус, рубашки невероятной расцветки и пакетика с подозрительным порошком, который ему пыталась вручить напарница юнца, голая по пояс девица с грудью, раскрашенной в черно-белый горошек.

- Десять тысяч, десять тысяч! - кричала она и тащила Тонду за рукав в сторону подвального туалета. Тонда, однако, был тверд и не поддался на сомнительные призывы. Вместо этого он смирно уселся на свое место и стал ждать начала, стараясь не обращать внимания на окружающих.

Наконец, после часа духоты, воплей и обещаний вот-вот начать от руководителя труппы занавес на маленькой, грязноватой сцене дрогнул и разъехался, открыв взорам зрителей поразительное создание — какой-то гибрид дракона, мамонта и циклопа, с толстым ватным хвостом и пузырем вместо головы. Кадавр этот сидел на табурете и курил самокрутку, отчего пузырь понемногу заполнялся дымом.

- Се есть создание Мифа! - продребезжал из ржавого динамика взволнованный голос. - Вглядитесь в его величественные черты! Здесь, на этой сцене оно воплощает собой все сказки и мифы, которые мы, господа грядущего мира, вознамерились ныне перерасти! Все эти образы — героев, чудовищ, богов, волшебников и жрецов - сопутствовали нам в младенчестве, но теперь, когда мы достигли вершин цивилизации, познали истину человеческого существования, выраженную в блистательном Фотурианском кредо, они пережили свою полезность и стали вредными, тормозящими гуманистический прогресс! Сегодня, здесь и сейчас, мы предадим их ритуальному поруганию, разберем сказку на части и из ее строительных материалов выстроим новое здание всеобщего блага! В лице этого существа мы низвергаем нашу детскость и незрелость, и вступаем во взрослую, полноценную и полнокровную жизнь. Но чем же мы принизим эти милые детские образы? Каким смеховым элементом раздробим мы формулу инфантилизма? Что есть лучшее вещество для унижения отживших, потерявших силу истин? Конечно же, это кал, дорогие друзья! Я заранее извиняюсь перед вами за недостаточное количество — все-таки нас в труппе всего пять человек — но вот за качество ручаюсь собственной головой. Это отборный продукт, произведенный лучшими людьми нашего времени. Внесите же ночной горшок, коллеги, и покажите его почтенной публике!

Открылась незаметная боковая дверь, и Тонда понял, о каких именно НАТУРАЛЬНЫХ ощущениях говорилось в брошюре. Даже его, человека, привыкшего к навозу, затошнило от вони, заполнившей зрительный зал. В первую минуту он даже позавидовал химере, сидящей на сцене, ибо ее нос был надежно защищен пузырем с намалеванным на нем глазом. Удивительно было, что гнусный горшок несла девушка, юная и даже, несмотря на излишнюю худобу, красивая. Глаза ее горели восторгом, она, вероятно, чувствовала себя участницей священнодействия. «Подкормить бы тебя», - подумал о ней с жалостью Тонда, но тут вернулся голос из динамика:

- Что такое Миф? - спросил он публику. - Я говорю не о сказочных существах — драконах, феях, злых колдунах, вервольфах и прочих — нет, я спрашиваю вас, что такое Миф вообще, как философская категория? Миф — это наше прошлое, о котором мы либо ничего не знаем, либо знаем то, что подсунули нам заангажированные историки. Миф — это то, что некогда было для нас священным, внушало благоговение, трепет, страх, придавливало к земле грузом традиций, обрядов, правил и норм. Ныне мы сбрасываем с себя этот груз и, оскверняя прежние святыни, освобождаемся от их лиходейской власти. Что было святым,теперь для нас не свято. Что пугало — вызывает смех. Прежнее величие представляется нам мелким и достойным лишь насмешки. Но кто наши герои, ниспровергатели тирании Мифа? Поприветствуем их, друзья – та, что держит благословенный сосуд, символизирует Будущее, да-да, то самое Будущее, ради которого существует Земля Тилод. А это – его верные акушеры, отважные Фотурианцы, поаплодируйте им – может быть, они и плохо знают текст, но это хорошие ребята, охламоны и троечники, на которых держится все веселье нашего факультета!

Открылись еще одни двери, и на сцену вышли двое юношей с сальными волосами, одетые в подобия Фотурианских мантий. По-видимому, пошили их из старых занавесок, ибо Тонда, приглядевшись, различил рядом с намалеванными языками пламени маленькие, совсем не Фотурианские цветочки.

- Не волнуйтесь за вашу одежду, друзья! - продолжил голос. - Эти ребята знают свое дело: то, что они сейчас сделают с этим уродливым созданием Мифа, позавчера они сделали с домом декана, и, уверяю вас, все снаряды попали точно в цель! Ну, братцы, покажите этой твари, кто хозяин в Упорядоченной Вселенной, кто здесь воплощает все достоинства цивилизации!

Едва прозвучали эти слова, один из юнцов, постарше, с усиками, щедро зачерпнул добра и не слишком изящным броском швырнул его в химеру. Шлеп - и дерьмо заляпало циклопий глаз, а бедняга внутри нелепого костюма заблеял жалобно: «Бе-е-е!».

- Слышите? Это Сказка предчувствует свой конец! - завопил голос, и на чудовище обрушился целый шквал, сопровождаемый улюлюканьем и визгом. Студенты старались на славу, и скоро бедный костюм весь вымок, а уж от запаха Тонда спасся лишь тем, что заткнул ноздри разорванным надвое буклетом, приглашающим на выставку «Пожирателей Бытия».

Наконец, не выдержав поругания, создание Мифа встало на четвереньки и обхватило голову руками, защищаясь от ударов Людей Будущего. Оказалось, что на спине у него — картонный гребень и маленькие крылышки, и все это было заляпано нечистотами и трепыхалось самым жалким образом. Странно, но Тонде, который обычно любил грубые зрелища и хохотал, наблюдая дерущихся петухов или свинью, застрявшую в заборе, смеяться здесь почему-то не захотелось. В этой сцене унижения, исполненной глупыми студентами и расчитанной на людей, презирающих Сказку, оказалось вдруг что-то такое, что тронуло его, достучалось до сердца сквозь толстый слой житейского шлака.

Сказка, сказка, они посмеялись над сказкой, унизили ее, выпачкали в дерьме — ее и все те сказки, что Тонде рассказывала в детстве мать — о хитрых лисицах и глупых волках, о принцессах, стеклянных башмачках, щелкунчиках и отравленных яблоках, о страшных чертях и свирепых людоедах, а равно и о молодцах, обводивших их вокруг пальца — но даже оскверненная, сказка не сделалась презренной, вызывающей смех. Низвергнутое, растоптанное существо Мифа — пусть это и был всего лишь актер, добровольно согласившийся играть свою роль — почему-то вызвало у Тонды сочувствие, жалость, желание помочь и презрение к трусам, что горазды были только кривляться на сцене. Невежественный фермер, он нутром понял, что десакрализация — что бы это ни значило - не вышла. Студенты словно бы перестарались, перегнули палку, и зрители в зале вспомнили, что все, подлежащее развенчанию, потому-то и низвергается с пьедестала, что когда-то было святым. Весь этот каскад нечистот, задуманный как зрелище остроумное, дерзкое и насмешливое, превратился в мученичество. Не Фотурианцы, всесильные и всезнающие, наступали на прогнивший порядок вещей — нет, на сцене страдала старая добрая Сказка, которую оскверняли невесть откуда взявшиеся проходимцы. По-видимому, Тонда почувствовал это не один, ибо мужчина, сидевший за соседним столиком — тоже не ценитель современного искусства — вдруг грохнул пивной кружкой и крикнул хрипло:

- Да что ты лежишь? Наподдай им как следует! Вот этот усатый — разве он боец? Ты, да, ты — я к тебе обращаюсь! Тебя чему в институте учат — дерьмо кидать? А ты заткнись! - прорычал он голосу из динамика, который, пытаясь спасти представление, принялся было толковать о том, что и в поверженной Сказке можно найти какое-то величие, и потому-то подвиг Фотурианцев замечателен, и даже… - Бей их, ребята, бей!

Положение, что и говорить, сложилось критическое — десакрализация угрожала уже не созданию Мифа, но отважным Фотурианцам, и если «продуктом» публика брезговала, то дубинок у нее отчего-то нашлось в избытке. Позднее Тонда узнал, что орудия раздавали в доме напротив, и спонсировал побоище хозяин подвала, которому студенты уже третий месяц платили за аренду одним своим бессмертным искусством.

- Ввы-вы-вы не посмеете! - крикнул один из юнцов, выставляя перед собой, словно щит, злополучный горшок. - Мы — Люди Будущего!

- Вот твое будущее! - показал ему сучковатую палку лысый бородач, и в следующее мгновение горшок разлетелся на куски, и содержимое растеклось по поддельной Фотурианской мантии. Несколько секунд студент стоял в растерянности, разглядывая испорченный костюм — Тонда понял вдруг, что он, этот десакрализатор - совсем ребенок, вчерашний школьник с едва заметным пушком над губой — затем бородач толкнул его в грудь, и он повалился на столик. Сигнал к расправе был дан: бестелесный голос из динамика молил о пощаде, девица визжала, студентов лупили кто хотел и чем попало, пожилая туристка пнула под зад создание Мифа, и оно с блеяньем убежало на четвереньках за кулисы. Посреди этого безумия Тонда, которому из-за детскости студентов расхотелось мстить им за поруганную Сказку, вспомнил, что в конце представления их должны были покормить. Под ложечкой засосало, и, протолкнувшись сквозь публику, крушащую столы и сцену, Тонда открыл служебный вход и вышел в подвальный коридор. Поворот, другой — и фермер застыл перед хлипкой дверью, из-за которой слышался взволнованный мальчишеский тенорок. Тонда толкнул дверь, вошел и увидел ведущего — тощего белобрысого студента, перед которым на облезлом столе стоял допотопный микрофон. Рядом с микрофоном помещалась миска с какой-то вязкой полупрозрачной субстанцией, в которой плавали обрывки газеты.

- Это что? - ткнул Тонда пальцем в миску.

- Ф-фуршет, - оторвался парень от микрофона. - Мы под конец готовили. П-пощечина общественному вкусу, насмешка над буржуазными вкусами. Рыбий жир и рубленые «Фотурианские вести». Никакой химии, мы за б-б-безопасность окружающей среды!

- Ешь, - велел Тонда, и студент покорно зачерпнул ладонью самую гущу. - И чтобы это было в первый и последний раз.

- Мгм, - промычал студент и поспешно закивал головой.

Уже на улице, оставив позади разгромленный подвал, избитых актеров и загаженную сцену, отдышавшись и тщательно надушившись припасенным тройным одеколоном, Тонда задумался, что ему делать дальше. Здравый смысл, которому он вполне доверял в таких сложных вопросах, как обустройство теплиц и посадка акаларонских томатов, советовал ему делать ноги, но тщеславие и желание умыть нос жене победили. Тонда развернул брошюры веером, вытащил одну наугад и обнаружил, что идет на вечер Поэзии Будущего под странным заглавием «ГРИПО МНЕВЛО ОПОЗО» - впрочем, успокоил себя фермер, идет не прямо сейчас, а после того, как подкрепится в каком-нибудь ресторанчике, который не стремится низвергать ничьи вкусы, а честно готовит стейки, как ресторану и положено.

Таковой отыскался сразу же за углом — словно соткался по желанию Тонды из воздуха — и так уютно смотрелись кремовые шторы на окнах, такой мягкий струился из-под них свет, что Тонда не обратил внимания на название, гласившее «Кухня Будущего, кухня для души». Он зашел внутрь, швейцар принял у него чемодан, козырнул и пропустил в главный зал.

Усевшись за столик, Тонда наконец-то ощутил себя культурным человеком. Все вокруг выглядело роскошно: бархатные портьеры, шелковая обивка стульев, тяжелые пурпурные скатерти, кофейные обои и тапер с щегольскими усами за лаковым фортепьяно. Вот он опустил пальцы на клавиши, зазвучала неназойливая мелодия, и к Тонде, услужливый и изящный, устремился официант в жилетке и с бабочкой.

- Ваше меню, сударь, - протянул он Тонде книжицу в кожаной обложке. - Выбирайте, все организуем в один миг. Рекомендую номер три и номер семь с дополнительной аргументацией. Сервировка тезисная, по пунктам. Блюдо от шеф-повара — брифинг-рататуй.

Сказать по правде, Тонда надеялся увидеть в меню картинки блюд — так было в его любимой забегаловке, которую держала Ма Дингль — но, открыв книжицу, наткнулся лишь на убористые столбцы текста, ничего не говорящие ни душе, ни сердцу. «Мифофакторы под соусом онтологической казуалистики», «Протоструктуры по-Ондридовски», «Фотуро-гуляш» - от всего этого зарябило в глазах, и Тонда попросил официанта принести что-нибудь на его вкус. Официант задумался, затем обошел Тонду, встал у него за спиной, постучал пальцем по затылку, деликатно залез под скатерть, произвел там какие-то измерения складной рулеткой (Тонда слышал ее жужжание), вылез, отряхнулся и рекомендовал фермеру киндер-фриштик «Упо-пупо с проказником Чимпо».

- Это блюдо рассчитано на детей, - сказал он, - но вам будет в самый раз.

- Оно не сильно перченое? - поинтересовался Тонда. - Доктор не советовал мне есть много перца. Говорит, это вредно для поджелудочной.

- Сэр, - официант деликатно положил Тонде руку на плечо. - В этом прекрасном заведении мы никогда не позволяем себе пикантностей в детских блюдах. Боже упаси нас совращать малых сих. Только нежность, сладость и здоровый ребяческий вкус.

- И не тяжелое? - Тонда был настойчив. - Не хочу, чтобы оно лежало комком.

- О, нисколько. Совсем как уроки математики — выветрится сразу же, едва вы встанете из-за стола.

- Что ж, - Тонда погладил себя по животу. - Несите тогда вашего Чимпо или как его там. Сейчас я живо с ним разделаюсь.

Официант поклонился, ушел, и Тонда ослабил ремень и расстегнул пару нижних пуговиц на рубашке. «Молочное что-нибудь», - думал он, - «с бананами. Пудинг, наверное», - но вот над ним нависла тень, и на соседний стул тяжело опустился громила в костюме мартышки — небритый, с крохотными глазками и брылами, сделавшими бы честь любому бульдогу.

- Хвост куда? - спросил он ломким, словно неустановившимся голосом — вдвойне странным в таком могучем теле. - Могу на коленях держать, могу положить на стол. Это уж на ваше усмотрение. С чего начнем — сказка, букварь, песенка? За уши дергать нельзя, передразнивать тоже.

- Сказка? - переспросил Тонда.

- Ага, - гигант качнул головой с толстыми ватными ушами. - Про Ондрида и Колоб-Ка. Так я начну? Жил-были Ондрид и Данклиг, и была у них…

- Стоп-стоп-стоп! - Тонда хлопнул рукой по столу, не слишком сильно, боясь испортить скатерть. - Где моя еда?

- Что? - спросил громила. По-видимому, переключаться с предмета на предмет ему было нелегко, ибо взгляд его, устремленный на Тонду, вышел довольно бессмысленный. - Не перебивайте, я не закончил. И была у них Камера ФОТУРО…

- Еда, - повторил Тонда. - Я заказывал Упо-пупо с проказником Чимпо — черт, да я даже запомнил это название! Где мое блюдо? Где тарелка, ложка? Кто-нибудь принесет мне поесть?

Тонда говорил громко, и на соседних столиках к нему повернулись любопытные головы. Музыка стихла, и в зале повисла неловкая тишина.

- Так вам сразу пупо надо? - догадался гигант. - Хорошо. Только это на столе делается. Я полез.

С медвежьей грацией он взгромоздился на стол и, приседая, стал пыхтеть песенку — Тонда же смотрел на это, чувствуя, что сходит с ума.

- Упо-пупо, - пел громила, держа в руках хвост, - лучше в мире нет! Упо-пупо — счастье всех планет! Упо-пупо — радость малышей! Упо-пупо — счастье для ушей! Нет, не так, забыл. Я сейчас.

Он сел на край стола, оторвал левое ухо и принялся сосредоточенно в нем копаться. Ничего не найдя, громила повернулся к Тонде:

- Нету, - сказал он и развел руками. - С вас миллион двести. Дослушивать будете?

Нервы Тонды не выдержали.

- Управляющего! - крикнул он. - Управляющего сюда! Я буду жаловаться, я напишу…

На крик явился управляющий, который, совершенно не слушая Тонду, сказал ему так:

- Вы, любезный, напрасно кричите, ибо попотчевали вас на славу. Кто ж виноват, что вы не желаете доедать? Чимпо — это детская программа, в самый раз для провинциалов. Или вы хотите сказать, что для вас следовало подготовить дискасс-стейк с подробным изложением полемической программы? Ну, это вы бы едва ли выдержали, не говоря уж о том, чтобы оценить. Что, что вы хотите сказать? Вам не понравился букварь? Песенка? Сказка? Говорите уже, что вы как рыба открываете рот?

Подарив управляющему испепеляющий взгляд, Тонда все же взял себя в руки.

- Послушайте, - сказал он. - Я — простой человек, не какой-то там Фотурианец. Я весь истерзан вашей десакрализацией, дайте мне поесть перед тем, как поэты проделают у меня в голове дырку. Я ведь немногого прошу — за свои-то деньги. Я все что угодно съем.

- Все, что угодно — такого блюда у нас нет, - надменно сказал управляющий. - И я по-прежнему не могу понять, чем вы недовольны. Мы сервировали для вас Чимпо, как вы и просили. Это простая пища, но вполне удовлетворительная.

- Где пища? - отчаялся Тонда. - Покажите мне пищу! Я хочу почувствовать ее на языке, на зубах! Я хочу…

- Погодите! - взволнованно перебил его управляющий. - Вы сказали - на зубах?

- Да, черт возьми, на зубах!

- Боже мой! - управляющий побледнел, почти сравнявшись цветом лица со своей белоснежной рубашкой. - Вы пришли сюда есть, вы действительно пришли сюда есть…

- Ну, наконец-то! - Тонда вытер пот со лба. - Наконец-то мы поняли друг друга!

- Есть, есть, есть, - бормотал управляющий. - Резать, крошить, жевать, скрипя челюстями, глотать, переваривать, а потом… Потом…

- Экскременты, - подсказал Чимпо.

- Да-да, экскременты, - повторил управляющий. - Боже, какая дикость, какое варварство! Вот что, сударь, - обратился он к Тонде, - вам следует немедленно покинуть наше заведение.

- Да почему же? - фермер вцепился в стол и держался за него так крепко, что трое подоспевших официантов еле-еле смогли его отодрать. Глядя по сторонам, Тонда видел укоризненные взгляды посетителей, а еще — как же это не насторожило его в начале? - здесь не было ни одной тарелки или столового прибора, никаких намеков на то, что здесь едят или пьют.

- Все очень просто, - сказал управляющий, едва Тонда угомонился и в руках официантов повис спокойно, словно сарделька. - В отличие от вульгарных ресторанов неупорядоченной Вселенной, наше заведение специализируется исключительно на утолении духовного голода. Подобно тому, как Фотурианцы являются людьми Духа, так и наш ресторан исключает все телесное, предлагая взамен широкий ассортимент интеллектуальных блюд, закусок и десертов как для заурядных умов, так и для персон всесторонне развитых и способных оценить наилучшие плоды цивилизации. Наши блюда — это дискуссии, дебаты, полемика, дружеские перепалки, горячие споры обо всем прекрасном, что будет в Упорядоченном мире. Предположить, будто мы здесь крошим, режем, рубим, варим, тушим и жарим — словом, проделываем все уродливые и бессмысленные операции над пищей, которыми славится кухня неупорядоченного мира — значит, оскорбить нас, унизить, втоптать в грязь. В будущем, когда Упорядочивание восторжествует по всей Вселенной, человек освободится от своих низменных потребностей и устремится исключительно к высокому — пока же, - он посмотрел прямо на Тонду; взгляд был презрительный, жесткий, устремленный словно бы на вредное насекомое, - мы просто не можем компрометировать себя всевозможными любителями набивать утробу. Вон мерзавца, за шкирку его!

Маршем позора, медленно, под насмешливый аккомпанемент тапера Тонду пронесли по всему залу, поставили на ноги в прихожей, и швейцар пинком под зад вытолкнул его из заведения. Бац — это ударил в затылок чемодан, брошенный вслед. Несколько минут Тонда сидел, словно накапливая злобу, затем вскочил, обернулся — но ресторана уже не было; на месте «Кухни будущего» помещался закопченный лоток с пирожками, из-за которого еле выглядывала седая стариковская голова. Тонда проверил деньги — нет, ничего не взяли, спасибо и на этом — купил пирожок и, поймав за углом кэб, запряженный дракончиком, скомандовал везти себя в клуб «Баритоновая шаль», где, должно быть, уже собрались поэты.

«Выпью чашу до дна», - мрачно думал Тонда, подпрыгивая на каждом камне неухоженной тилодской мостовой. - «Никто не упрекнет меня в том, что я не пытался быть культурным. Видит Бог, я откусил этой культуры сколько смог! Ох, редька моя, картошка, трактор, пшеница, баклажан!».

Тонда ожидал худшего — сумасшедших, которые обдерут его как липку — но вечер, к его удивлению, начался вполне приятно — с хорошего, крепкого чая и крошечных бисквитов, буквально тающих во рту.

- У нас все скромно, - сообщил распорядитель вечера, поэт Тинальдо из Земли Гореваль. - Вы сами стихов не пишете? Нет? Жаль, но думаю, вам интересно будет послушать. Сегодня у нас много новичков, есть даже из миров Мифа. Походите, присмотритесь к ним поближе.

Тонда последовал совету и принялся бродить по ярко освещенной зале, полной самой разной публики. В основном, здесь была молодежь, и Тонда сперва хмурился, видя столько здоровых и сильных людей, уделяющих время каким-то стихам. Практический его взгляд мигом приспосабливал их к уборке урожая, прополке, молотьбе, и все же Тонда не мог не отметить, что, несмотря на то, что эти бездельники не заняты никаким полезным трудом, он все же испытывает к ним определенное уважение, в основе которого — их серьезность, сосредоточенность, увлеченность своим делом. Готовясь к выступлению, молодые люди переговаривались вполголоса, передавали друг другу исписанные листочки, что-то в них исправляли, дополняли, переделывали — и все это происходило в каком-то волнении, ожидании важного — точно так же, как и на ферме Тонды в разгар осенней страды. Пускай поэзия была всего лишь словами (познания Тонды здесь ограничивались двустишием про птичку в клетке, выученным в далеком детстве), слова эти тоже требовали работы — упорной, долгой и непростой.

Помимо обычных поэтов были тут и Мифические — серебряный рыцарь и высокая худая девица в робе, вышитой тетрагигамагемами — и даже редкий в Земле Тилод гость из миров науки — иглек, представитель Великих Мозгов.

- Гиголаш, - обратился к нему Тинальдо. - Вы не прочтете свое знаменитое «100111110000 корень из минус единицы»? Хотелось бы услышать его в авторском исполнении, - на что иглек слегка поклонился и прекрасно модулированным голосом ответил, что старье — старьем, а сегодня, в знак уважения к собравшимся, он прочтет новую, еще не опубликованную вещь.

- Отлично! - хлопнул в ладоши Тинальдо, отчего тихая девушка-художник, стоявшая рядом, вздрогнула и выронила блокнот. - Давайте все отойдем ближе к стенам, чтобы освободить пространство.

Поэты и зрители послушно схлынули в стороны, образовав круг. Тонде повезло — ему достался свободный табурет, и он, распаренный чаем и услажденный бисквитами, чувствовал себя в силах выдержать любую поэзию, которую обрушит на него Фотурианское будущее.

Голоса постепенно стихли, и в центр зала вышел Тинальдо.

- Друзья! - начал он. - Сегодняшняя наша встреча проходит под знаком единения реальности и Сказки, обыденности и фантастики. Этим вечером мы отдадим честь поэзии неупорядоченной Вселенной и сами, в свою очередь, постараемся не ударить в грязь лицом. Поприветствуем для начала особых гостей, которые представляют на нашем скромном une soirée de poésie экстремумы мироздания — миры науки и Мифа. Мэтр Гиголаш, - все взгляды обратились на иглека, который писал что-то на стальной пластинке, вмонтированной в левую ладонь, - из Земли Анод, младший ганглий сегмента Великого Мозга Орд - все вы, наверняка, читали его «Криптонимы» и «Тропостазы». Миф же представляют мэтр Драмблдин, - серебряный рыцарь ударил себя кулаком в грудь, - и госпожа Тумасса, - девица в робе кокетливо поправила жидкие волосы. - И если первый творит во вполне узнаваемой манере, то поэзия второй основана ни много, ни мало — на колдовстве. Не волнуйтесь, на сегодняшний вечер у нас имеется разрешение лично от Ондрида, Первого Фотурианца. Итак, мы начинаем. По традиции опытные поэты читают последними, так что я прошу выйти в середину зала молодых. Кто будет первым? Не стесняйтесь, здесь все — друзья.

- Я! - раздался за спиной у Тонды какой-то писк. Он обернулся и увидел юного, совсем мальчишку, поэта с пухлым блокнотом в руках. - Я… я хочу попробовать. Можно?

- Конечно! - воскликнул Тинальдо. - Проходите, становитесь вот тут. О чем вы расскажете в своих стихах?

- Я… Я… - замялся мальчишка и вдруг выкрикнул, точно бойцовый петушок:

- Это будет разоблачение!

Тонда нахмурился — на него пахнуло недавней десакрализацией. Тинальдо, однако, не удивился.

- И что же вы будете разоблачать? - спросил он весело.

- Поэзию, конечно! - мальчишка принялся листать блокнот. - Вот оно, вот, сейчас, минуточку… Ага! Называется «Прислужница сильных», старый вариант - «Рабыня». Написано верлибром, то есть свободным стихом. Я понимаю, что здесь собрались поэты классического направления, но мы, юные, должны разрушать закоснелые формы…

- Пожалуйста, пожалуйста, - поклонился Тинальдо. - Вы начнете с разрушения, мы что-нибудь создадим, это правильно, это хорошо.

Он отошел в сторону, и юнец, старательно выговаривая слова, прочел:


ПРИСЛУЖНИЦА СИЛЬНЫХ

Стихи нередко сравнивают со зверями: стихотворение-лев,
стихотворение-страус, стихотворение-кашалот,
есть стихи, что похожи на бабочку, на лося и на лису.
Стихи нередко сравнивают с явлениями природы:
поэма как буря, лимерик как мелкий дождь.
Я полагаю все это неверным: с чем следует сравнивать стихи,
так это с профессиями — есть стих-трубочист и стих, чистящий ботинки на углу улицы,
стих-парикмахер и стих-выщипыватель бровей,
стих-мусорщик и стих-чистильщик плевательниц в аэропорту.
Поэзия старого мира — обслуживающий персонал,
поэты толпятся в людской, ожидая, когда их призовут,
чтобы пригладить, вычистить, почесать и пощекотать
тех, у кого есть сила и власть — или просто послужить кривым зеркалом,
в котором тупоумие коронованных педелей отразится благородством, мудростью и Бог знает чем еще, ибо за это хорошо платят.
Но и без денег работают поэты, ибо если они не возвеличивают власть,
то возвеличивают себя, обслуживая свое безумие, как кочегар
обслуживает топку.
Топливо здесь — все: попойки, бабы, соперники, друзья,
из всего он выстраивает вокруг себя башню, пока не превращается в памятник.
Впрочем, этим он занят в редкие часы, а пока волосы не седы,
и жива вера в будущее, он шляется возле поэтической биржи труда
в надежде пристроиться к какому-нибудь богатому мужичку -
царьку, бизнесмену, в общем, важной шишке — с тем, чтобы воспевать,
превозносить, находить достоинства, мыть ноги по вечерам
и целовать украдкой в лысое темечко.

- Хм, - сказал Тинальдо, едва поэт закончил. - И что же, выходит — вся поэзия такая?

- Вся! - сказал мальчишка. - Вся без исключения. Все, что мы делаем — так или иначе обслуживает чьи-либо интересы. Не служить, не прислуживаться — она не может. Отсюда и название поэмы. Впрочем, это касается только поэзии старого мира — новая, освобожденная поэзия, которую создаст Упорядоченный мир, будет свободна от этого унизительного рабства.

- И что же тогда следует делать нам — здесь, сейчас? - спросил иглек Гиголаш.

- Сжечь! - взмахнул рукой мальчишка. - Или разорвать. Все, без исключения.

- И вашу поэму тоже? - раздался взволнованный голос из зала; кто говорил, Тонда не видел.

- И мою! - смело ответил поэт. - Есть у кого-нибудь зажигалка? Я казню ее прямо сейчас!

Зажигалки не нашлось, и тогда мальчишка взял свой блокнот, плюнул между страниц, а затем выдрал испорченные плевком листы и принялся топтать их ногами, пока они не превратились в лохмотья. После такой демонстрации он с гордо поднятой головой вернулся на прежнее место, за стулом Тонды, а в центр зала снова вышел Тинальдо.

- Итак, друзья, - сказал он, - только что мы стали свидетелями акта разрушения, уничтожения поэзии. Кто воскресит феникса из пепла, выстроит новое здание на руинах? Как насчет вас, молодой человек? - Тинальдо указал на груболицего мужичка неопределенного возраста, который мял в руках грязноватую рукопись. - Выходите, не бойтесь, я вижу, вам есть, что сказать.

Сперва мужичок мялся, но после ободрений и похлопываний по плечу от коллег воспрянул духом и решился-таки выступить.

- Звать меня Конкас, - представился он. - Из Земли Тразиллан, значит. Конкасами чаще всего называют, это имя самое лучшее, ему всегда маракча, а Дункасу — шиш. Мы, конгары — народ простой, у нас, если дожил до сорока, значит, вовсе не помрешь, так бабка моя говорила, а она уж и бочку могла выпить, и сплясать, значит, и вообще. В Бога у нас никто не верит, - сменил он вдруг тему, - а правды в жизни никакой нет. Ну, мы, значит, и придумали человека, чтобы он говорил, что и как, объяснял, то бишь. Пусть хоть глупость болтает, нам лишь бы что-то. Дун Сотелейнен называется. Я, значит, он и есть. Приходит ко мне конгар, спрашивает — почему в дерьме живу, и когда все это кончится — а я отвечаю: не знаю и никогда. Вот так-то. Что мне — читать?

- А о чем ваша поэма? - спросил Тинальдо.

- Про это… - конгар пошевелил кожей лба и поскреб затылок. - Ну, про все. Я только начало потерял, а так — все понятно.

Он развернул свой рулон, уронил половину листов на пол, долго собирал их, наконец, чертыхнулся и, соединив фрагменты поэмы как попало, начал читать:

… и всех поубивал.

И взял вдруг Гирсен рикайди
И так ему сказал:
«Теперь ты, братец, погоди,
Я знаю — ты украл!

Где тхурики, где маракча?
Мешок почти что пуст!»
И Тромкас так на это отвечал,
Ведь был он знаменитый златоуст:

«Скажи, злодей, пошто людей
В капусту искрошил?
Неужто ради маракчи
Ты всех убил, кто жил?»

А Гирсен небо над страной
Зажглось сияющим огнем,
И стало вдруг светло как днем,
И Дункас шел с конем.

Искал он правду,
В добрый путь
Снабдили старики.
В мешке тащил он маракчу,
А также тхурикИ.

В чем сущность жизни, брат конгар?
Кому ее постичь?
Страданий горестный отвар
Ты всю вкушаешь жичь.

Тоска, тоска — как тут не пить?
Святой — и тот запьет.
Нам остается лишь налить
И вылить, значит, в рот.

А завтра, может быть, помрем,
И никто не оплачет нас,
Вчера ты был вождь на час,
А нынче влекут на слом.

И кто рассудит, кто объяснит
Нашу тоску и наш стыд?

Конкас Дункаса ударил,
Ухо оторвал,
Тромсен Гиркаса ударил.
Жизнь — это карнавал.

А Гирвею оторвали руку,
Вот он, бедный плачет,
И больше ничего хорошего
Перед ним не маячит.

Жил да был в Дзиру богатырь Конневрас
И отсек он Румвею поганую башку,
А потом отпросился в обеденный час
И нанюхался стирального порошку.

Эх, жизня, жизня нестоящая!
Все стихи наши крикливые и воющие -
О доли, о боли, о лихой неволе,
О том, что все напрасно и все навек:
Вот был Гирневас хороший человек,
А потом ему ногу отрезали!

Дункас пьян тринадцатый день,
Перебил случайно всех своих жен,
Сшил из их кожи себе манто
И сидит, грустит, наряжён.

А сегодня, говорят, будут давать макароны.
Просто так, потому что люди хорошие.
Макароны стоят любой обороны,
Не отдадим, даже если костьми поляжем все.

Мой сосед на шее носит десять ушей,
Оторвал у друзей и близких на долгую память,
Он весь день чешется, страдает от вшей,
А живет ближе всех к выгребной яме.

Дункас ударил Конкаса,
Конкас ударил Румвея,
Румвей убил Конневраса -
Хорошо начинался день.

И такое каждое утро всегда,
Потому что иначе не могли никогда
А из рикайди чтобы стрелять
Надо на кнопку каждый раз нажимать.

Рикайди все может: построить дворец,
Сто мешков маракчи сотворить,
Только как же тогда можно жить?
Это тогда, получается, всему конец?

Мы, значит, тыщу лет жили в дерьме,
И теперь, получается, зря?
Нет, никто не прикажет включать рикайди,
Нет над конгарами такого царя!

Вот Конкас из Румбы — хороший был вождь,
Он только убивал много, а так — вполне ничего.
Он жил в летающем доме и плевал на всех с высоты,
А потом однажды казнили его.

У него было много денег, он тратил их на шоколад,
На пьянки и баб — в общем, не человек был, а клад.
Где правда, где ложь?
Был у Конкаса из Румбы любимый нож.

Он им отрезал голову Тромсена,
Отрезал, значит, прямо на пиру,
И это, значит, отрезание
Обставил как игру.

Вот эта голова была,
Нынешним не чета,
У вас, молодые, маракчи нет в мешках,
А в головах пустота.

Презрели конгары заветы отцов,
Наукам все предались,
А кто выпьет чарку, кто пьяный взгляд
Устремит в другие земли, ввысь?

Где, значит, весь дунейрос,
Вышел он, значит, у вас.
Значит, мхом дунейрос ваш совсем порос,
Значит, кончился неприкосновенный запас.

Ну, а Гиркас кровь из ушей текла,
И сочился гноем обрубок ноги,
И напрасно Тирвис мужа звала
И крутил он ногами круги,
И вино хлестал из узорных чаш.
Все-таки он был конгарский парень, наш,
А не всякая сволочь из Новой Трои!

А потом он ударил Дункаса в глаз
И сказал: «Ты теперь кривой»,
А Дункас сломал ему два ребра,
Доказав что еще живой.

И бились они три ночи и три дня,
Перебив народа ужасную тьму,
А потом кто-то из них поставил кому-то фингал,
Разобраться бы только - кому.

А народу нашего вмерло страсть,
Прямо некуда хоронить.
Мы бы клали мертвых себе в юртЫ,
Но как живые тогда будут жить?

И сказал Бомневас:
«Вот и сказке конец. Я отрезал ему губы и нос,
Хотел оскопить, но не понял, как быть.
А живем мы сегодняшним днем,
Ну, а Дункас вызвался идти за вином
И не вылакал в кои-то веки, принес.

На этом месте конгар вдруг запнулся, и из глаз его потекли слезы.

- Жизня-то! - воскликнул он, рыдая. - Жизня-то, эх! - и Тинальдо, обняв его острые плечи рукой, отвел поэта на место и распорядился, чтобы ему сделали чай с коньяком.

- Только что, друзья, - обратился Тинальдо к слушателям, едва конгар, успокоенный, затих, - мы прослушали вещь поразительной силы. На моей памяти это лучшее поэтическое свидетельство жестокости неупорядоченной, дикой, варварской Вселенной. Как он страдает, этот благородный человек! Как страдает его народ! Я спрашиваю у представителей Мифа, присутствующих сегодня в этом зале — есть ли у них какое-либо оправдание этой чудовищной несправедливости? Есть ли у Мифа что-то, чем он компенсирует боль, отчаяние и смерть? Что предъявит нам Сказочная поэзия?

Тинальдо умолк, и в наступившей тишине звякнули серебряные доспехи: Драмблдин, Мифический рыцарь, вышел в круг держать ответ за преступления Сказки. Тонда, не видавший вблизи созданий Мифа, с нетерпением ждал, что рыцарь поднимет забрало, откроет лицо, но этого так и не случилось. Вот Драмблдин заговорил, и голос его, искаженный шлемом, звучал гулко, словно бы издалека.

- В Земле Хальрав, - начал он, - весь мир — театр, и люди в нем актеры. У них свои есть выходы и входы, и каждый не одну играет роль. Квол, правитель Земли Хальрав, известен своей дружбой с Фотурианцами, и, прослышав о ваших поэтических вечерах, он повелел мне сыграть перед вами одного из хальравских поэтов — Алота Аяват, так его зовут. Есть стихотворцы, чьи рифмы изощреннее, метафоры — точнее, образы — величественнее. В конце концов, Аяват подчас просто-напросто небрежен, а уж «Весна в Альтоне» - это и вовсе верх напыщенного дилетантизма — но: именно такое неровное творчество волею сценария — у нас, в Пространстве Пьесы сценарий заместо судьбы — именно такое, повторюсь, неровное творчество и демонстрирует то плодотворное влияние, которое оказывает Миф на реальную жизнь. Вы не ослышались, господа — влияние плодотворное и живительное. Я не стану целиком читать «Байку, рассказанную за пятак» - ограничусь фрагментом, а потом объясню, что к чему. Итак,


АЛОТ АЯВАТ,
«БАЙКА, РАССКАЗАННАЯ ЗА ПЯТАК»
(ФРАГМЕНТ)

Эй, плесните-ка в кружку вина мне!
Вот он, я - красноносый бесстыдный старик!
Вместо слов у меня во рту лишь песок и камни,
Я в вине размачиваю язык.

Слышен старости плач - завыванье холодного ветра.
Страшно подумать, насколько то было давно -
Время, когда отважного Тола из Вентры
Любила красавица леди Но.

Это была история из историй!
Вряд ли найдется такая, что сможет ее затмить -
Разве что в дни, когда обмелеет Море,
И Парки обрежут свою последнюю нить.

Был я тогда молодым, молодым и веселым,
Пел и плясал, и пока не сгубило вино,
Был для своей я девчонки Толом,
А она для меня была - леди Но.

В чем суть этого отрывка, спросите вы? Очень просто: все это вранье от первого до последнего слова. Не было никакой прекрасной любви, был миф о ней, сказка, вымысел. Все это было лишь актерской игрой, более или менее качественной. Но: какое влияние имела эта актерская игра, как много она сделала для влюбленных! Миф о любви Тола из Вентры и леди Но для стольких людей стал образцом, символом, источником вдохновения, что отменить его, Упорядочить, как вы говорите — значит, обеднить жизнь, выхолостить ее, лишить чего-то важного. Какая разница, что лежит в основе этого Мифа — ложь или правда? После всех счастливых союзов, осененных им, как можно отрицать благотворное действие Сказки?

Сказав так, Драмблдин поклонился, и доспехи его еле слышно зазвенели: динь и дон. Тинальдо, однако, остался не слишком-то доволен.

- Хм, - промычал он скептически, - Сказано неплохо, но даже самому логичному доказательству я предпочту самую скверную поэму, рассказанную от начала и до конца. Почему бы вам не закончить, Драмблдин? Во времени мы не ограничены, можем сидеть хоть до утра.

Хоть до утра — от этой мысли Тонду пробрала дрожь. Хотя послушать стишок-другой оказалось не так страшно, как он думал, все же прения вокруг да около Мифа положительно действовали ему на нервы. Как и большинство жителей Земли Ивановка, Тонда любил разговоры простые и понятные — о картошке, тракторе, ягодах и грибах. Когда же вокруг кипели жаркие споры о чем-то далеком, не принадлежащем этому миру, ему казалось, будто уши, нос, горло забивает какая-то бумажная пыль, и впору как следует прокашляться, выхаркать это паскудство и тяпнуть, свободы ради, какого-нибудь доброго винца. К счастью, Драмблдин не собирался тянуть Мифическую резину.

- Увы, - сказал он, - роль моя не подразумевает полноценного чтения. Я теоретик, не практик. Прошу меня извинить.

Поклон, еще поклон, но разве вежливость спасет подобное выступление? Для чего он пришел сюда — чтобы читать лекции? Разочарованный гул прошел по залу. «Балабол, пустозвон!» - услышал Тонда гневный шепот.

- Но, - продолжил Драмблдин, - коль скоро я вас разочаровал, дайте шанс наперснице Квола, леди Тумассе. Прошу вас, миледи, займите мое место.

Высокая и стройная Тумасса, которую портили только жидкие, словно вечно немытые волосы, прошествовала в центр зала, и Драмблдин, встречая ее, захлопал руками, закованными в латные рукавицы. Бомм, бомм, бомм — вот Тумасса встала рядом, и тетрагигамагемы на ее робе замерцали таинственным колдовским огнем.

- Пускай я уже представлена этому высокому собранию, - заговорила она четким, хорошо модулированным голосом, - вежливость никогда не бывает лишней. Я — Тумасса, мультиклассовый персонаж. Из двадцати моих уровней десять отданы профессии волшебника, десять посвящены ремеслу барда. Я также обладатель престиж-класса Певец Ночи. Характеристики мои таковы.

Хлопок — и в руке ее возник пергаментный свиток. «Фокусничество!», - проронил презрительно иглек Гиголаш, но Тумасса не повела и ухом.

- Сила — девять, - сообщила она собравшимся. - Выносливость — восемь. Ловкость — шестнадцать…

- Я знаю, зачем им ловкость, - сказал Гиголаш соседу. - Уворачиваться от помидоров, которыми их закидывают цивилизованные люди.

- …обаяние — четырнадцать…

- Если она собирается колдовать, надеюсь, ей выпадет единица!

- …интеллект — восемнадцать…

- Милостивый Сварщик! Да столько в рулбуке значится у самих Великих Мозгов! Куда катится этот мир?!

- …мудрость — десять, - закончила Тумасса и метнула в разгневанного Гиголаша презрительный, истинно женский взгляд. - Конечно, не мне тягаться с иглеками Земли Анод, нет у меня ни Электроукола Гейдриха, ни Детонации Фортенблю, и все же классовые способности я получаю в два раза чаще, да и AC у меня стабильно минусовой. Но довольно этой пошлой пикировки. Господин Гиголаш может искрить, сколько влезет, но я здесь, и я готова продемонстрировать свое мастерство. Прежде всего, моя поэзия невербальна, это искусство, которое воздействует сразу на чувства. Тинальдо, какой порог установил мастер Ондрид?

- Не выше седьмого уровня, - ответил распорядитель. - Никаких Цветов Дандерлейна и Россыпей Свельдмира.

- Хорошо, - сказала Тумасса. - Тогда я прошу всех присутствующих сконцентрироваться на этом маленьком шарике.

Еще хлопок — и свиток с силой, ловкостью и выносливостью исчез, а на его месте, на ладони Тумассы действительно появился шарик размером с яблоко — ртутно-металлический, вечнотекучий и в то же время неподвижный. Только теперь Тонда унюхал слабый запах серы, сопровождающий Сказочное колдовство. Вот оно как! Значит, это не вранье, значит, правду говорят о чудовищах, дьяволах, бесах! Или нет? Или он ошибся? Да, пожалуй, это совсем другой запах, никакими котлами тут и не пахнет! Почему же он обжигает ноздри? Да из-за свежести же, это море — оно бушует перед ним, ярятся пенные валы — и белый корабль плывет к Мелькартовым столбам — и белый гоуни пугает суеверных мореходов — но не бойтесь, храбрые странники, буря стихнет, и будет ясное небо — будет ляпис-лазурь и румянец заката — и вы встанете в тихой гавани и пойдете по улочкам города — посмотрите, вот скаты крыш, тяжелые ставни, старинные флюгера, брусчатка моста — он само Время, этот город, он тянется и тянется до самых гор — и горы поросли сосновым лесом — как вольно дышится чуть сыроватым запахом хвои — помнишь это дерево? - здесь ты поцеловал меня первый раз — и губы были чуть жесткие от ветра — но что это, картина меняется, теперь мы в цеху, где выдувают стекло — смотрите, раскаленный пузырь, и мастер надувает щеки — лошадка, ваза — что это будет? - а вот виноградники: тяжелые гроздья, омытые дождем — в каждой, словно в паучьих глазах, отражение сборщика — соломенная шляпа, улыбка без передних зубов — и мегаполис, осень, трамвай едет через парк — и пещера дракона, где застоявшаяся вонь и тысячелетнее золото кубков — храм Теомелиса: беломраморный, на холме — вкус оливок и сыра, и ржаного хлеба — посвист чирка — густые испарения болота — терпкое лоно рабыни — отчет топ-менеджера по продажам зубных коронок — затонувший корабль: скелеты, мертвый череп с волосами похож на осьминога — вмерзший в лед альпинист — трубка мира — молоко кобылиц — сон в гамаке — крест у дороги — блеск витрин — ва-банк! - нож под ребро — смятая пивная банка — и летний дождь — но слабее, слабее — и вот снова зал сквозь видение — звучащее видение, сны Чанга! - но музыка все слабее, цвета все глуше — и вот возвращение на круги своя, и Тонда очнулся от колдовства и увидел в своей правой руке морскую раковину, а в своей левой руке — белое перо, взъерошенное и влажное.

Из видения с подарками вернулись и остальные. Маленькая художница прижимала к груди черепок глиняной вазы. На носу у длинногого поэта — что за нос, хрящевое чудовище, да и только! - повисла длинная зеленая водоросль. Кругленький рифмоплет в подтяжках обзавелся буханкой во рту. Все это поразило Тонду гораздо больше, нежели сами поэтические образы. Мозг его заработал на полную мощность. Если, скажем, взять такое колдовство и подрядить его на прополку? Или нет — создать урожай из воздуха, усилием мысли?

- Это было… любопытно, - сказал Тинальдо, когда ему удалось извлечь из штанины колючего морского краба. - Но я бы предпочел что-то более традиционное… Как называется это, гм, произведение?

- А как называется песчинка на пляже? - Тумасса пожала плечами. - А капля в море? У моих поэм нет имени, все они рождаются с текущим моментом и с ним же исчезают. Это чистый ситуационизм, перформанс, основанный…

- Хватит! - голос Гиголаша звенел чистой сталью, казалось, иглека вот-вот хватит короткое замыкание. - Довольно! Я не позволю напускать на моих колег Мифический туман! Тумасса, я разметаю твои небылицы! Дайте мне дорогу!

Он протиснулся сквозь ряды поэтов и встал в свете люстры в пятьсот свечей. Металлическое его лицо сияло холодно и сурово. Гиголаш был несгибаемый борец за миры Науки, которого прихоть Великих Мозгов наделила талантом лирика. Гиголаш был поэт будущего упорядоченного мира. Его электрический мозг выдержал гибель поэзии, конгарское нытье и разглагольствования Драмблдина. Но видения? Мистика? Колдовство? Реактор, питавший его, переключился в турбо-режим, в глазах полыхнуло прекрасное завтра. Это был уже не Младший Ганглий, наперсник и протеже властителей Земли Анод, нет, это была сама Земля — тонны керамики и стали, тысячи километров проводов, гигаватты и гигагерцы, укрытые под землей вычислительные массивы под неустанным надзором роботов пауков. Посрамить Тумассу вышел сам рационализм во плоти, и Фотурианские поэты, любуясь этим зрелищем, гадают все же, как Гиголаш теперь преодолеет собственную природу. Ведь что такое поэзия — это иррациональность чистой воды! Не случится ли так, что бедного иглека придется отдать на перепайку? Не получится ли, что…

- Я хотел прочесть новую вещь, - теперь Гиголаш говорил сдержаннее, словно сберегая внутренний заряд. - Мэтр Тинальдо, простите меня, я не стану ее читать. Пустословие Мифа не победить изящным техническим решением, тут нужна грубость болванки, стальная чушка весом в двадцать тонн. Вместо новых стихов я исполню свою самую первую поэму, которую написал, еще будучи микросхемой. Мы, иглеки, не знаем, что такое стыд, но, наверное, то, что я испытываю всякий раз, как гляжу на это убожество — это он и есть.

- Тогда, быть может, не стоит? - осторожно предложил Тинальдо. - Мы дорожим вашей репутацией, мэтр Гиголаш. У всех поэтов случаются неважные стихи, и ни к чему растравлять старые раны…

- Нет! - отмахнулся Гиголаш. - Я принял решение. Я прочту это стихотворение потому, что оно — первое во Вселенной, написанное разумной машиной, плодом Науки, провозвестником упорядоченного мира. Вот что значат эти графоманские вирши, Тумасса — даже их безобразие честнее твоих иллюзий! Перформансы, симулякры, поток сознания — к черту все, да здравствует простота!

Гиголаш отвернулся от волшебницы и принялся читать, бросая слова, будто уголь в топку, и голос его гремел литаврами и медью басовых труб.

Старый иглек Латунь, старый иглек Латунь,
не видал в глаза электрический ток,
не любил всю жизнь электрический ток,
ибо выдерни шнур, и ток — наутек,
да и штепсель в розетку попробуй сунь
в темноте! «Плевать», - говорил Латунь, -
«мне на вспышки молний, на грохот туч!
У меня в спине для завода ключ!
И пускай дизайн не достиг вершин,
я надежней многих иных машин.
Но другие, ты скажешь, сильней и умней.
Что ж, я — продукт самых ранних дней,
плод малых знаний, во тьме шаги,
первый, кого изваяли Мозги!»
Старый иглек Латунь удивляется чертежам
современных устройств — ракетам, ножам,
бластерам в тысячи гигаватт,
словом, дивится всему подряд.
Он кладет, проржавевший насквозь старичок,
свою руку тебе на стальное плечо.
Это времени тяжесть и прошлого славный вес -
Не забывай, мой мальчик, с чего начинался прогресс!
И колосс, что громаду бросает в бой,
был когда-то игрушкою паровой,
и Мозги безупречно-кристальный род
свой ведут от простых деревянных счет.
Это мысль, что вперед и вперед вела,
это мысль, что искру во тьме зажгла!
И, отправляясь на покой,
а, проще говоря — на слом,
старый иглек Латунь славит мир, сотворенный Умом,
и Сказке грозит клюкой!

Едва он закончил, в зале повисла мертвая тишина. Кибернетический поэт, утонченный знаток самых тонких душевных и операционных процессов, начинал свой путь с агитации в пользу Разума, с чего-то утилитарного, не ars pro arte — с чего-то солидного, крепкого и наверняка опубликованного за правительственный счет гигантским тиражом! Эстетский образ Гиголаша, сформированный «Криптонимами» и «Тропостазами», этой поэзией для узкого круга, дрогнул, и нужно было переварить это изменение. Тумасса же только фыркнула:

- Миленькая поэмка, - сказала она. - И какие чудесные оправдания! Мы, дескать, уважаем и отжившее, бесполезное, как же! Я слышала совсем другое: все старое в печку, да здравствуют новейшие изделия! Нет, Миф куда милосерднее, он любит свое прошлое, ибо растет из него. И нам не нужна агитация, ибо люди идут к нам по своей воле. А кто пойдет к вам, мэтр Гиголаш, если вы хоть на секунду прекратите вопить «Прогресс, наука, упорядоченная Вселенная!»?

Не дожидаясь ответа, Тумасса покинула круг и вернулась к Драмблдину, который услужливо подвинул ей кресло. Каким-то шестым чувством Тонда понял, что вечер испорчен, и в башню из слоновой кости проникло слишком много реальных проблем, для анализа которых поэтический метод годится едва ли. Он ничего не знал о борьбе, которую Фотурианцы вели против Мифа, не понимал противопоставления Сказки и Науки - и все же чувствовал, что возникшие сейчас несогласие, конфронтация, насмешки - суть нечто глубоко принципиальное, и примирение сторон ни в коем случае не возможно. Теоретически, это была хорошая идея - объединить под флагом искусства науку и Миф, ибо по обе стороны баррикад присутствовали существа разумные, способные договориться; на практике же мечты разбились о гордость, вспыльчивость и заносчивость обеих сторон. Осознав все это - не так стройно, как мы написали, а по-своему, грубо и приземленно - Тонда посочувствовал обходительному и дипломатичному Тинальдо, которому в одиночку предстояло спасти свой вечер и привести к единому знаменателю все слова, что слышал сегодня клуб "Баритоновая шаль". Это было похоже на сбор урожая, наполовину состоящего из плевел - занятие унизительное, бесплодное, и фермер неожиданно для себя решил придти Тинальдо на помощь.

- Стойте! - воскликнул он, и поэты, как один, повернулись к нему. - Вы ведь не выслушали третью сторону!

- Третью? Третью? Третью? - поползли по зале вопросы.

- Да, - сказал Тонда, - третью. Я - человек простой (тут он смущенно кашлянул), ничего в науках и Мифах не понимаю. Знаю только, что ко мне это отношения никакого не имеет.

- Как это - не имеет? - спросили одновременно Тумасса и Гиголаш, спросили - и, пораженные внезапным сходством, прикусили языки.

- А вот так, - ответил Тонда. - Не имеет, и все. Нет у нас ни чудовищ, ни космических кораблей.

- А что есть? - спросил поэт с такой взъерошенной шевелюрой, словно голова его пережила миниатюрный взрыв.

- Картошка, - сказал Тонда.

- Картошка? - переспросил Гиголаш.

- Картошка, - повторил Тонда. - А еще репчатый лук.

- Лук?! - теперь настала очередь Тумассы.

- Лук, - Тонда был терпелив. - И люди, которые выращивают все это в поте лица.

- Должно быть, крайне отсталая планета, - сказал Гиголаш.

- Ужасное захолустье, - сморщила носик Тумасса.

- Ужасное, - вновь согласился Тонда. - И все же у нас тоже пишут стишки.

- Стишки? - гневно воскликнул Гиголаш.

- Стихи, - поправился Тонда. - Конечно же, стихи. Поэмы, - он задумался, вспоминая слово. - И эпопеи!

- И про что будет ваша, хм, эпопея? - спросил Гиголаш свысока.

- Про птичку, - скромно ответил фермер. - Которая прыгает на ветке.

Голоса смолкли. Птичка? Ветка? Да он за дураков нас держит!

- И что это за птичка?! - крикнул мальчишка-разрушитель поэзии. - Это вестница Апокалипсиса? Герольд отрицания? Пернатый символ деструкции?

- Ветка — это, наверное, знак жизни, - задумчиво произнесла маленькая художница. - Скажите, это сухая ветвь или, напротив, она полна цветов и листьев?

- Птичка! - прогудел бородач в черном свитере. - Этот образ затерт до дыр! Птичка, крылышки, лазурь! Долой птичку, я приветствую разлагающийся андеграунд!

- Хорошо, - сказал Гиголаш. - Почитайте нам про птичку, раз уж вы третья сторона.

- Да, - поддержала его Тумасса. - Посмотрим, какие стишки пишут люди, выращивающие картошку!

- А я послушаю с удовольствием, - сказал Тинальдо и взглянул на Тонду с благодарностью. - Выходите, друг мой, и не бойтесь столичных снобов. Все мы тут - неплохие люди, но нас иногда заносит. Напоминаю вам, друзья, что хотя здесь присутствуют поэты с разных сторон баррикады, задача у нас одна — сформировать поэзию Будущего!

Будущее - это слово прозвучало высокопарно, торжественно, и Тонда засомневался.

- Не знаю, - сказал он, - достоин ли этот стишок Будущего. В конце концов, это просто четыре строчки…

- Подлинный мастер, - заметил импозантный поэт с седыми висками, - способен в четыре строчки вложить бесконечно много.

- Лично мне, - вздернул дюралевый подбородок Гиголаш, - хватит и двух. В две короткие строчки я уложу и минус-бесконечность, и плюс.

- Две! - не удержалась Тумасса. - Настоящему поэту - настоящему, я подчеркиваю! - хватит и одной!

- Вы все неправы! - крикнул мальчишка-разрушитель. - Чтобы быть великим, настоящему поэту вообще не нужно писать стихи!

Все смолкли - уже в который раз за вечер. Бесенок, бесспорно, хватил через край, и все же мысль, им высказанная, была соблазнительна и нова. До этого поэты связывали величие с тяжким трудом, муками творчества, теперь же перед ними в одночасье забрезжила новая реальность, в которой мучиться было совершенно необязательно, а сидеть в кафе, пить коктейли, курить тонкие сигареты и считать себя пупом земли дозволялось всякому, было бы желание.

- Читайте, скорее! - зашептал Тонде на ухо Тинальдо. - Читайте, пока их не переклинило!

И Тонда, взволнованный - ибо не каждый день усмиряешь бурю и наставляешь на путь праведный - прочел единственное стихотворение, которое помнил.


ПТИЧКА ПРЫГАЕТ НА ВЕТКЕ

(учебник чтения для 2-го класса)

Птичка прыгает на ветке -
Скок-скок-скок да скок-скок-скок!
Птичка прыгает на ветке,
Птичка - серенький хвосток!

Поэты — люди не от мира сего, воображение собственное часто им неподвластно. Как утлое суденышко, выйдя в океан, целиком оказывается во власти бескрайних вод, так и мысли их на просторах поэзии нередко подчиняет себе поэтический образ. Едва Тонда заговорил о птичке, как воспаленным умам явилось: весна, капель, и на ветке с набухающими почками — маленький хохлатый комочек, пищит и скачет, скачет и пищит. Это было просто, безыскусно, не чета причудливым образам — но потому-то и повеяло от этой картины какой-то свежестью, нежностью, щемящей тоской. Просто птичка и просто ветка — как они могли забыть об этом? Со своими ассонансами и изощренными рифмами — как далеко они отошли от простоты, от всего милого, трогательного, берущего за душу, от серого хвостка, взъерошенных крыльев, крошечного клюва, бусинок-глаз, от матери Природы, деревьев, ручьев, от майских гроз и февральских снегопадов, от золотых ковров осени и душистого хмеля лета — одним словом, от всего того, чему, как они полагали, в Будущем найдется место лишь на страницах отрывных календарей?

Но птичка была не только простота, птичка была и утраченная невинность. Кто они были, поэты — богема, блудливый сброд! Много ли осталось в них невинного за годы поэтического чревоугодия, рифмоплетческого разврата? К островкам вечного лета, к лоскуткам бессмертной души обращалось чириканье серой птахи, ее скок-поскок и трепыханье маленьких крыл. Птичка была сама чистота, сама неискушенность, и жажда обновления захлестнула изголодавшиеся сердца.

- Птичка… - всхлипнул мальчишка-разрушитель поэзии.

- Птичка… - разинул пасть андеграундный бородач.

- Птичка… - Тумасса зарылась лицом в платок, усеянный пентаграммами.

- Птичка… - прогудел Гиголаш и железную свою голову уронил на грудь.

Воистину, то был катарсис, великое освобождение: груз ответственности, груз опыта и наследия предков — груз этот словно упал у поэтов с плеч. Создатели поэзии Будущего, они ощутили Настоящее, почувствовали его запах и вкус. Больше не нужно было ломать копья, спорить о том, что выше — реальность или Миф, птичка упразднила и объединила в себе и то, и другое. Жить — вот к чему призывал ее голосок; только плакать и петь, только плакать и петь, только жить.

- Прости меня, Гиголаш, - сказала Тумасса. - На самом деле мне всегда нравились твои нули и единицы. Просто когда ты существо Мифа, то очень тяжело признавать, что и неСказочные вещи способны трогать сердца.

- Пустяки, - ответил Гиголаш смущенно. - Все понятно, я ничего… А, да черт меня побери! - воскликнул он. - Вот, возьми мой сердечник, он сделан из чистого золота! Это меньшее, чем я могу извиниться за свою тугоплавкость.

С этими словами иглек разорвал на груди тунику, снял с шеи серебряный ключик, открыл им крохотную дверцу, расположенную там, где у обычного человека находится сердце, и вытащил из себя нечто, напоминающее небольшую золотистую картофелину со множеством глазков и отростков.

Поэты ахнули. Для иглека, разумной машины, вытащить сердечник — значило перейти на резервную батарею, целиком отдаться своей механической природе, признать себя в какой-то степени существом вторичным, неполноценным, сотворенным искусственно. Вытащить сердечник — это был акт смирения: Гиголаш, выверенный до последнего винтика эстет, склонялся перед варварской прелестью Мифа.

Но что же Тумасса — как ответила на этот жест Сказочная колдунья? О, это было странное зрелище — словно две Вселенные с противоположным зарядом устремились навстречу друг другу. Даже Тонда, далекий от противостояния науки и Мифа, ожидал буквально столкновения, искрения, взрыва, аннигиляции, когда на глазах у всего поэтического сборища Тумасса подошла к своему идейному врагу, приняла из рук его сердечник и вложила ему обратно в грудь.

Но нет, ничего не случилось, просто встретились на общей земле два равнозначных поэта.

- Ныне отпущаеши, - произнес седоволасый джентльмен. - Если у кого-нибудь есть ФОТУРОметр, замерьте коэффициент Ревского — держу пари, он сейчас стабильнее некуда.

Но и без ФОТУРОметра все было ясно как день. Тинальдо вздохнул с облегчением: кризис миновал, гроза отгремела, и, быть может, из всех этих поэтических вечеров действительно выйдет толк.

- Вы сделали большое дело, друг мой, - сказал он Тонде. - Едва ли нам еще захочется смеяться над провинциалами. Мы утопали в болоте разногласий — вы протянули нам руку помощи. Мы возгордились своей поэтической миссией — вы напомнили нам о жизни, которая гораздо важнее. Теперь мы все поняли и все осознали. Вражда реальности и Мифа больше не омрачит наш прекрасный вечер. Вы готовы продолжить, господа?

Раздался нестройный гул голосов, и Тонда вдруг понял, что очень и очень устал. Деконструкция, ресторан, поэты — голова его переполнилась, и хотя вечер был еще в самом разгаре, Тонда уже не вместил в себя ни причудливые глоссолалии Хангирта, подражающие пароходным гудкам, ни мелодекламацию братьев Тхо, ни птичье пение Унтимы, ни даже хлоп-перформанс Стаклия. Индивидуальная чувствительность притупилась, все стихи словно слились в один, от которого, несмотря на невнятность, исходило некое непонятное Тонде величие. Возможно, то была просто первобытная власть ритма — утомленный, со слипающимися глазами, фермер впервые в жизни ощутил ее столь отчетливо. Была она волнующей и умиротворенной, неподвижной и быстротекущей, в одно и то же время она звала в пляс и баюкала колыбельной. Подчиняться ей — значило жить, и вот, когда вечер кончился, Тонда попытался объяснить это Тинальдо, который вызвался подыскать ему приличный ночлег.

- Я думал, это все ерунда, - говорил он, освеженный ночным воздухом. - Понимаете? Эти слова, рифмы… Я — простой человек, мне не до чего-то этакого…

- Понимаю, - ответил Тинальдо. - Вы простой человек, но, тем не менее, ощутили что-то.

- Да! - воскликнул Тонда, - Что-то! Вот именно! Какое-то биение…

- Пульс?

- Да-да, пульс! И это чувство, когда, когда…

- Когда все кажется уместным? - улыбнулся Тинальдо и положил Тонде руку на плечо. - Вся пестрота и разнообразие, все возможные средства самовыражения? Да, мой друг, я понимаю вас. Иногда я думаю: а уцелеет ли это чувство в Упорядоченной Вселенной, где все будет размеренно, цивилизованно, на своем месте? Скажите мне, что вы думаете. В конце концов, Фотурианцы создают свое будущее именно для таких людей, как вы. Скажите мне — в мире, где не будет повода для сильных чувств - продолжится ли поэзия?

Взволнованный, Тонда хотел сказать, что он все понимает, что он вовсе не против поэзии, и пусть она будет в грядущем Упорядоченном мире, как будут в нем овощи, фрукты, поля и трактора - но вдруг лунный свет заслонила гигантская тень, и грозный рык прогремел над омраченной улицей.

- О, нет! - воскликнул Тинальдо, - Скорее, спрячемся там, где он нас не найдет!

Он схватил Тонду за руку и затащил его в первый попавшийся подъезд, где совсем не по-Фотуриански пахло мочой, и стояли на подоконнике бутылки «Фотуро крепкого» и банки «Поцелуя Грании». Тонда взял одну такую банку и увидел на одной стороне портрет Сказочной принцессы — щечки словно персик, пухлые губки, глаза-омуты и роскошные фиолетовые волосы — а на другой — усталую некрасивую Фотурианку с прической под мальчика и брезгливо искривленным ртом. Едва он успел осознать, что две эти женщины — на самом деле одна, как за окном на мостовую опустился кто-то тяжелый, и в крохотное окошко Тонда увидел кусок чешуйчатого крыла и витой рог, такой белый, словно он был отлит из чистого сахара. Неведомое чудовище фыркнуло, почесалось о здание боком, отчего задрожали стекла, и посыпалась побелка с потолка, а затем шумно выдохнуло, и — о, чудо! - на всей улице разом зажглись фонари!

- Что это? - спросил Тонда. - Здесь же Фотурианцы, разве они…

- Тихо, тихо! - зашептал в ответ Тинальдо. - Пусть он сначала улетит восвояси! Это Фонарный дракон, мой друг, настоящее чудовище Сказки! Как он попал сюда? Кто-то недосмотрел, кому-то всучили взятку… Да и потом, это ведь Земля Мечты, здесь все смотрят в будущее, а не по сторонам. Даже если бы дракон ходил по улицам среди бела дня, его бы заметили только случайно. Я — и то забыл про него, а ведь он летает здесь уже год! Но не важно, друг мой, не важно! Сейчас он улетит, а вам надо отдохнуть. По лицу заметно, что на сегодня приключений вам уже достаточно. Вот, возьмите этот купон, - протянул он Тонде квадратик бумаги с нарисованной на нем лирой и комической маской. - В вашем наборе такого нет, это пропуск в гостиницу «Фантазия», только для членов Фотурианского союза писателей. Попросите номер двести одиннадцать, там я когда-то написал свою лучшую поэму. А теперь идите, мой друг, идите, и спасибо вам за этот прекрасный вечер!

- Идти? - удивился Тонда. - Но там же дракон!

- Я отвлеку его, - сказал Тинальдо. - Не смотрите на меня так, ради всего святого! Я — поэт, а каждый поэт — наполовину рыцарь. Признаюсь, сегодняшний праздник поэзии заставил меня задуматься о многих важных вещах. Ярость мальчишки, вопль несчастного, колдовство Тумассы, Гиголаш и ваша прелестная птичка — все это напомнило мне, что фонтан звучных рифм должны питать реальная страсть, сила, жизнь, а иначе все это — просто сотрясение воздуха! И я, Тинальдо, Фотурианский поэт - спросил себя: а что я сделал такого, чтобы оправдать громы и молнии моей поэзии? Был ли в моей жизни подвиг? Было ли в ней страдание? Нет, мой друг, - Тинальдо склонил голову в скорбном поклоне, и голос его зазвучал глухо. - Река моей жизни доселе несла свои воды по равнине, и на берегах ее стояли только коровы да мельницы. Настоящий же поэт должен всегда идти в гору, даже если это чертовски трудно. И сегодня я сделаю первый шаг.

Тонда не верил своим ушам. Весь поэтический флер осыпался с него в одно мгновение.

- Ты что — дурак?! - встряхнул он поэта за плечи. - Он же сожрет тебя, спалит своим огнем!

- Конечно же, я — дурак, - согласился Тинальдо и взглянул на Тонду спокойно и печально. - А еще я — Фотурианец, что, в общем-то, одно и то же. Мы, Люди Будущего, вечно себе противоречим - восхваляем разум и совершаем глупости. Не держите меня, я принял решение, и я не отступлю. Это будет прекрасно: слова против варварской мощи Мифа, искусство против хаоса, безупречная форма и сатанинский сумбур!

Тинальдо говорил взвешенно, Тинальдо говорил мягко — ни грана безумства не слышалось в его голосе, и Тонда оcлабил свою хватку.

- А, делай, что хочешь! - проворчал он. - Пообещай хотя бы, что останешься в живых. Честно говоря, я не любитель поэзии, но что-то есть в вас, поэтах, такое, отчего невольно… Нет, не знаю, как сказать!

- Это Будущее, мой друг, - сказал Тинальдо. - Будущее и волнующее обаяние нового. Ибо каждый поэт — не только рыцарь, но еще и немного пророк. Но не думайте, - он улыбнулся, - что поэты — самые важные люди на свете. Вы ведь фермер, так? Сколько прекрасных плодов вы взрастили, сколько сил вложили в плодородную землю! По-своему и вы — слуга великого искусства Жизни! Но хватит разговоров, вам предстоит отдохнуть, а я должен сражаться! Вперед!

И гордо выпятив совсем не героическую грудь, Тинальдо вышел на улицу. Дракон был все еще тут — резко очерченная светом фонарей, его туша загораживала дорогу к «Баритоновой шали».

- Бегите, мой друг! - крикнул Тинальдо, и дракон шевельнулся, отчего Тонда увидел его морду — уродливый череп с зеленым огнем в глазницах. - Бегите и помните: Земля Тилод — это мир Мечты! Просто думайте о гостинице «Фантазия», и она сразу перед вами появится! Желаю вам удачи!

Дракон взревел, и Тонда рванул не хуже бывалого спринтера. Он бежал сломя голову и все же несколько раз успел обернуться, что едва не стоило ему вывихнутой лодыжки. Он видел, как Тинальдо шел на дракона, и слышал пробивающиеся сквозь рев строки стихов.

- О, чудище из Сказочных миров! - читал поэт перед лицом чешуйчатой громады. - Твои глаза — два драгоценных камня, они мертвы и холодны, но все же горит в них тайных умыслов огонь. Твои рога, и челюсти, и когти — все гибельно, и все же ты прекрасен, броню твою одним лишь острым словом пробить возможно, и немало копий припас я для сегодняшней охоты, немало стрел, напоенных отравой, немало шкур бараньих, полных серы, немало дев, приманкою служащих, немало жал, разящих прямо в сердце. Начну с червя, простого оскорбленья — ведь червь ты, что на брюхе подползает, а крылья — те даны тебе в насмешку, тебя творя, вовсю смеялись боги…

Больше Тонда ничего не услышал, ибо по совету Тинальдо сосредоточил все свои мысли на гостинице «Фантазия». Вот улица, покорная его воле, поплыла, затуманилась, и вывеска сообщила Тонде, что он на месте. Поэт остался далеко позади, и о судьбе его приходилось только гадать. Пройдет много лет, но и тогда совсем дряхлый Тонда не позабудет галантного Тинальдо, его спокойствие, уверенность и храбрость. При слове «Фотурианцы» фермер вспомнит не абсурдные и нелепые чудеса Земли Тилод, а маленького человечка, который, безоружный, шел против чудовища во имя своего таинственного Будущего и силой этого Будущего метал в чудовище чеканные и дерзкие слова.

Но это будет потом, а ныне Тонда ворвался в «Фантазию» как ураган, с одной единственной мыслью — привести помощь.

- За мной! - взревел он, хватая за руку портье, спящего прямо на своем посту. - Там, на улице! Человек! Дракон!

На родине Тонда славился луженой глоткой, упрямством и крепким рукопожатием. Этого достаточно было, чтобы снискать уважение в Ивановке, Земле простой и честной — и фермер за годы счастливой жизни уверовал в универсальность этих житейских средств. Он заблуждался, несчастный! Ему пришлось в очередной раз признать: все, что действует в провинции, в столице бесполезно - ибо портье, хотя Тонда уже вытащил его из-за стойки и волочил по полу к двери - по-прежнему спал.

Он даже посвистывал во сне, мерзавец в белой рубашке — фью-фью-фью и короткий всхрап вместо припева. Свист этот, наглый и непрерывный, казалось, отрицал Тонду и все на свете. Не было дракона, улицы, гибнущего Тинальдо, был только сон портье, и Тонда почувствовал, что разбудить эту скотину — дело принципа. Пусть это не получится сделать обычным способом, пусть; Тонде ведомы и другие, предназначенные не для людей. К черту культуру, он починит портье, как чинил трактор — грубо, но эффективно!

Тонда поставил ногу портье на плечо, взялся за его вялую руку обеими своими лапищами и резко рванул вверх, надеясь выдернуть кость из сустава. Расчет был на то, что с такой болью не спят. Расчет был ошибочен, ибо случилось нечто совсем уже странное.

Возможно, Тонда дернул слишком сильно. Возможно, портье был сделан из вещества, менее прочного, нежели мясо и кости. Факт остается фактом: от сильного рывка что-то хрустнуло, рука бедняги оторвалась, выскользнула из рукава и повисла в тисках Тонды, словно белесая макаронина. Ошеломленный, фермер смотрел на нее, не в силах бросить, а когда все же поднял взгляд, то увидел, что больше он в холле гостиницы не один.

Это был чрезвычайно толстый мужчина в махровом халате — он только что вышел из сияющего лифта и зевал теперь во весь рот, одновременно почесывая живот там, где с вышитым львом бодался вышитый единорог. Кончики усов его, как намагниченные, смотрели вверх, на потолок, украшенный Мифической фреской. Вот он заметил Тонду, и благодушное выражение на его лице сменилось сердитым.

- Вот идиот! - крикнул он, но, увидев, что Тонда, не выпуская руки, пятится к выходу, почел за нужное объясниться. - Постойте, постойте, я не о вас! Вы — клиент, вы всегда правы! Я говорю о нашем Главном мечтателе! Да бросьте вы ее, не держите! Бросайте, кому говорю!

- Кого бросить? - не понял Тонда.

- Да руку же!

Тонда послушался. Рука упала на мраморный пол, как мокрая тряпка.

- Вот идиот, - повторил толстяк, но теперь уже спокойнее. - Тысячу раз я говорил ему: отформовывай на ночь мыслеобраз, а то потеряем клиентов. Но как же, сделает он, накося-выкуси! Что он натворил на этот раз? - ткнул толстяк пальцем в портье. - Плясал, лез с поцелуями?

- Он спал, - Тонда пожал плечами. - Просто спал, и все.

- Слава тебе Господи! - толстяк отвернулся и полой халата вытер пот со лба. Действие это говорило об облегчении, однако сразу же после этого в нем проснулась некая подозрительность. - Но зачем вам вздумалось тащить его за собой, а? - спросил он. - Да-да, я говорю о портье, об этой безмозглой кукле! Конечно, он просто видимость, но он все равно остается собственностью «Фантазии» и моей лично. Никто не имеет права тащить мою выдумку к себе домой!

- Я просто хотел позвать на помощь, - сказал Тонда. - Но, видимо, уже слишком поздно. Мой друг, он остался на улице, и дракон…

- Дракон? - толстяк выпучил глаза и коротко хохотнул. - Дракон! В Земле Тилод не бывает драконов!

- И, тем не менее, он был, - сказал Тонда, опустив голову. - И мой друг пошел на него без оружия. Он был поэт, его звали Тинальдо… Я просто хотел…

- Помочь ему, я понял, - сказал толстяк и пожал плечами. - Ну, если он решил умереть — значит, так и будет.

Это прозвучало равнодушно, почти пренебрежительно, и Тонду это задело.

- Что это значит — если решил?! - воскликнул он. - Вы видели этого дракона?! Вы знаете, насколько он ужасен?!

- Я знаю, что это Земля Тилод, - толстяк зевнул. - Это мир Мечты, где ничто не делается, если на то нет воли. Ничто не спасет вашего поэта, если он сознательно пошел на смерть, и ничто не навредит ему, если он захочет пожить немного. То же самое касается и гостиницы: хотите номер — оставайтесь, не хотите — я, Дердрам, никого не держу. Дам только совет: выкиньте из головы все невзгоды и ложитесь спать.

Спать? Дрыхнуть, пока дракон терзает поэта? Нет, Тонда не мерзавец, он не трус, он найдет подмогу! Но, с другой стороны, с другой, с другой… Все же эта мысль о мечте и воле успокаивала, дарила надежду. Не может быть, чтобы Тинальдо позволил убить себя, он пошел не за смертью, а за уроком, пошел, чтобы писать совсем другие, берущие за душу стихи! Он не позволит, нет, а, значит, Тонде остается только верить в лучшее, перестать беспокоиться и отдохнуть в преддверии нового дня.

- Хорошо, - сказал он Дердраму. - Я согласен с вами. Дракон — это выдумка. А я хочу спать.

- Всегда пожалуйста, - Дердрам почесал необъятную грудь. - Поедемте к Главному мечтателю, он отформует вам уголок. По поводу портье не беспокойтесь, это просто фантом, которого не настроили должным образом. Скажите спасибо еще, что он просто спал. Все могло быть гораздо хуже. Как-то раз здесь гостила прелестная девушка, и что бы, вы думали, он с ней сделал? Нет, я не буду говорить, это за рамками всех приличий! Достаточно сказать, что через девять месяцев она родила девочку, абсолютно воображаемую!

С этими словами Дердрам пригласил Тонду в лифт, нажал кнопку двадцатого этажа и, прислонившись к стене, принялся жаловаться на все на свете. Лифт, скрипя и покачиваясь, ехал долго, и по дороге Тонда узнал, что, как и большинство зданий в Земле Тилод, гостиница «Фантазия» - выдумка чистой воды. По идее, это должно было уменьшить расходы на эксплуатацию, но где там — электричество и воду в вымышленное здание приходится поставлять совершенно реальные, а иначе засудят жильцы! Более того, уйма денег уходит на сердце здания — Главного мечтателя, чья неустанная работа мысли и обеспечивает существование гостиницы. У себя в голове он ежесекундно воображает ее точный план, со всеми номерами, коврами, лестницами и окнами, и ни одна мелочь не ускользает от его пристального внимания. Но это в идеале, а на практике тут и там попадается пустота!

Ну, сами посудите, распалялся Дердрам — вы просыпаетесь, идете умываться и видите, что на месте раковины — чернота, вакуум! У меня вся жалобная книга в этих черных дырах! В обычном здании, если убрать раковину — ничего не случится, но в воображаемом доме это разрыв пространства, идеальное отсутствие, ничто! Каково это — наблюдать такое вместо холодильника? А если страдает мини-бар? Я каждый день несу убытки, но попробуй только обвинить этого болвана в недобросовестности! Я писал всем, писал лично Ондриду, а что получил в ответ? Я, дескать, ничего не понимаю в творчестве! Да как же, ну, конечно же! Тьфу!

За всеми разглагольствованиями Дердрам не заметил, как лифт достиг нужного этажа, и последнюю часть своего монолога он произнес на фоне распахнутых дверей, преграждая путь в ярко освещенный коридор с красным ковром и кремовыми обоями; ни дать, ни взять - толстопузый привратник у калитки сияющего рая.

Да это и был рай — по крайней мере, в представлении Дердрама. Ни собственная толщина, ни полы халата, путающиеся в ногах — ничто не мешало ему, подобно лебедю, величественно плыть мимо палисандровых дверей, различающихся между собой лишь номерами — черными на золотом. Дердрам, впрочем, видел за каждым его историю, двери будто говорили с ним, он гладил их ручки, стучал ласково по косякам. И куда только девался жалобщик на беды "Фантазии", клеймитель ее недостатков, знаток всех неудобств! Любовь, явленная им гостинице, была любовью моржа к льдине, страстью, которой к карьеру воспылал экскаватор. Дердрам был Владыка Номеров, Князь Постельного Белья и Бог Гостиничных Полотенец. «Фантазия» была его женой, и к Главному мечтателю, в чьем мозгу помещалось ее устройство, он ревновал безумно и неудержимо. Ревность вдохновляла Дердрама. делала его ужасным и величественным, словно левиафан. Человек, который встретил Тонду зевком, более не существовал - его заменил деспот, тиранически влюбленный в собственное творение.

- Ондрид! - фыркнул Дердрам, остановившись на минуту перед номером-люкс. - Ондрид, Первый Фотурианец! Славьте Ондрида, славьте Землю Тилод и великое Фотурианское кредо, но склонитесь все, как один, перед латунной ручкой, отворяющей ворота на небеса! Скажи мне, гость — ты, которому предстоит покоить свою голову на нежнейшей подушке и драить частокол своей пасти ядренейшим зубным порошком — пристало ли этому чуду покоиться в чьей-то голове, кроме моей собственной? Почему из всех существ неупорядоченной Вселенной именно мне отказано в таланте оживлять фантазии силой ума?

Он наставил на Тонду яростные глаза — морж перед случкой, требующий ответа носорог! - и Тонда из последних сил пожал плечами, ибо сон уже овладел им и теперь окутывал пеленой нереальности все события безумного дня. Деконструкция, Упо-пупо с проказником Чимпо, поэты и прения, Тинальдо, дракон — все вдруг отодвинулось куда-то, и даже голос Дердрама, странно высокий для такой туши, звучал словно издалека. Похоже, что пожатие плеч его удовлетворило, ибо Тонду поволокло по коридору дальше, словно рыбацкую лодку, увлекаемую китом. Налево, направо, еще раз налево, финишная прямая — и вот они пришли, проплыли, прошествовали к закутку возле пожарной лестницы, где рядом с роскошным фикусом уродливым нарывом в стене зияла ржавая железная дверь.

- Вот его обитель, - процедил Дердрам. - Я плачу этому мерзавцу двадцать миллионов драхм, а он рвет куски из тела моей возлюбленной. Я кормлю его со своего стола, а он протыкает ее стержнями небытия. Ах, если бы я мог съесть его мозг и научиться всему сам! Сейчас ты увидишь эту скотину. Если я напугал тебя своим преображением, своей любовью к делу собственных рук, расслабься — я, Дердрам, возвращаюсь к прежнему облику.

И верно, он словно сдулся, поблек, даже усы, устремленные к зениту, словно размагнитились и повисли спущенными флагами — король отбыл из форта, больше незачем блюсти парад. Вновь Тонда увидел зевающего владельца гостиницы — впрочем, человечку, таившемуся за железной дверью, только такой и был безопасен. Столь тщедушное создание предстало взгляду фермера, что он понял: Дердрам-хан, Дердрам - Великий Морж убил бы его одним своим величием. Одного возраста со студентами — разрушителями Сказки, Главный мечтатель был бледен, тощ, и глаза его облекали темные круги, и ручки его беспрестанно потели, и пот этот он вытирал о замызганные штаны, несущие на себе явственный отпечаток пролитых соусов и ночных поллюций. Это был какой-то зверек, которому по ошибке придали человеческий облик, белый лабораторный крысеныш, выпущенный из своей клетки в большой мир. Бесконечное воображение измотало его, высосало до последней капли. Он мог вообразить все, что угодно — влюбленных в него женщин, себя — могучего и великолепного — но даже ночью ему снилась гостиница, и в то же время над этой гостиницей он постоянно терял контроль. «Фантазия» овладела им, и собственная его фантазия оскудела. Вся его каморка, кроме пятачка, где он примостился со своим табуретом, была завалена комиксами. Сердце гостиницы было маленьким, затхлым, нервозным мирком, где царили импотенция и инфантилизм. Никакие двадцать миллионов драхм не шли Главному мечтателю на пользу. Он выглядел так, словно от дуновения ветра его удар хватит. И он боялся Дердрама, как боятся потопа или чумы.

Тонда видел это, но слишком устал, чтобы думать. Дердраму же всякую реальность заслоняли его любовь, его детище. Он прочистил горло и задушевным голосом — бархат, обволакивающий лезвие — сказал:

- Какаксакс, отвлекись на секундочку! Да-да, ты — ты ведь Какаксакс, мой Главный мечтатель? Отложи в сторону свои книжки с картинками, перестань разглядывать груди девиц и скажи, как вышло так, что мистер Амброзио заснул на кушетке, а проснулся на дыбе?

Какаксакс поднял глаза на начальника. Взгляд его был бессмысленный и в то же время целеустремленный. Казалось, он глядел куда-то сквозь Дердрама — в какой-то свой мир, где гостиница боролась с порождениями его больного ума. Наконец, он разлепил губы и выдавил из себя измученный, запытанный по дороге из гортани к губам звук — нечто среднее между «ме» и «не».

Дердрам был само терпение.

- Какаксакс, - облокотился он на дверной косяк. - Ты блеешь, как козел, но даже козел не перепутал бы кровать и дыбу. Неужели твоя голова опять дала сбой, Какаксакс? Нет, не мекай больше, я подожду, пока ты произведешь на свет человеческую речь. Я готов ждать хоть до утра, лишь бы услышать твои оправдания.

До утра, к счастью, ждать не пришлось, ибо при звуке последних слов Дердрама Главный мечтатель качнулся, икнул и обрел неожиданно вполне осмысленный вид. Это не был приличный, не был спокойный вид — он был осмысленный, и только. Какаксакс понял, что вновь напортачил, и призрак, которым он бредил в полночных снах, замаячил перед ним с непреклонностью убийцы.

- Н-не надо, - попросил он надтреснутым голоском. - Н-не увольняйте меня, пожалуйста. Я все помню, просто б-бывает…

- Б-бывает что? - вопросил Дердрам.

- Б-бывает, я ошиб-баюсь…

- Ошиб-б-баешься, значит, - повторил Дердрам. - Ты ошиб-б-баешься слишком часто, Какаксакс.

- Я ст-тараюсь… - хлюпнул носом Главный мечтатель. - Просто иногда… Просто иногда я п-путаю… Несп-пециально…

- Конечно, неспециально, - сказал Дердрам. - Я знаю, Какаксакс, что ты ревностно относишься к нашему маленькому бизнесу. Конечно, ты никогда бы не подсунул мистеру Амброзио дыбу вместо постели, ибо мистер Амброзио — славный старичок, который не заслуживает подобного обхождения. Но, Какаксакс, - Дердрам придвинул свое лицо вплотную к рыльцу Главного мечтателя — так что стрелки усов укололи последнего в щеки, - как ты объяснишь доброму мистеру Амброзио свою промашку? Он славный, что правда — то правда, но и славный человек очень разозлится, провисев на дыбе четыре часа!

- Н-не… Н-не…

- Что? - осведомился Дердрам. - Ты скажешь ему «н-не», «н-не»? Я правильно понял тебя, Какаксакс?

- Н-не увольняйте меня, господин Д-д-д… - раздался в ответ полузадушенный шепот. - Т-только не это… П-пожалуйста…

И Дердрам счел нужным смилостивиться. Как всякий деспот, он обожал, когда перед ним трепещут, а трепет того, кого он ревновал к гостинице, был для него сладок вдвойне. Он мог уничтожить мечтателя в любую минуту, и ревность была приправой к их отношениям, и без того непростым. Дердрам не любил бы гостиницу столь пылко, когда бы не соперник, с которым приходилось ее делить.

- Успокойся, - похлопал он Главного мечтателя по плечу. - Господин Д-д-д не увольняет тебя — сейчас, по крайней мере. Господину Д-д-д всего-навсего нужна маленькая услуга. Напряги свой мозг, о, славный выдумщик, и отформуй комнату нашему гостю. Каковы ваши пожелания, мой дорогой?

Это уже было адресовано Тонде, и Тонда, клюющий носом, встрепенулся и вспомнил о номере, где Тинальдо написал свою величайшую поэму.

- А, этот! - ухмыльнулся Дердрам. - Двести одиннадцатый, матрац с подогревом. Постарайся, Какаксакс, и не забудь про шторы. Работай головой, мальчик, ты мой денежный мешок, моя бездонная прорва! Говорят, мечтателей нельзя держать в страхе, но это чистая ерунда! Страх стимулирует воображение, добавляет огня. Террор тоже приносит плоды, но смотрите — он включился, он действует!

И верно, мечтатель заработал — во всяком случае, что-то в нем активизировалось, словно в испорченном моторе ожили какие-то отдельные, не пораженные ржавчиной детали. Какаксакс потер лоб, сжал губы, напрягся, на виске его, наполовину укрытом волосиками, обозначилась вена — и где-то вдалеке, в другом конце коридора раздался хлопок, как если бы открыли бутылку шампанского. Хотя Тонда этого не ведал, хлопок означал приращение к зданию новой комнаты, возникшей усилием мысли из небытия.

- Он может, если захочет, - Дердрам потрепал Главного мечтателя по затылку. - Бди, мой невротик, а завтра я решу, выгонять тебя или нет.

Наконец-то Тонда попал в свою комнату, где он мог опустить голову на подушку, не боясь за сохранность головы. Момент с дыбой заставил его призадуматься, и все же на первый взгляд номер выглядел самым обычным, и сквозь сон Тонда сказал себе, что не место делает человека, а человек место. Сколько бы стихов ни написал здесь Тинальдо, номер не сделался поэтичнее — но поэтичности Тонде как раз надо было меньше всего. Здесь была кровать — и это было прекрасно, здесь был шкаф — и это было замечательно. Из крана в ванной тихонько капала вода — и даже это было вполне терпимо.

Не раздеваясь, не снимая даже ботинок, Тонда повалился на кровать и в ту же секунду уснул.

Откуда приходят к человеку сны? Некоторые Фотурианцы уверены, что это осколки Мифа, всплывающие из омута разума, как мертвецы, век лежавшие под водой. Сны в их представлении — это дьявольские видения, послания богов крови и тьмы, и неудивительно, что в недрах ФОТУРО-комплекса отдельные личности ведут исследования, задача которых — преградить снам дорогу в грядущий Упорядоченный мир. Это, безусловно, безумцы от Фотурианства, рабы своей идеи — но даже они, увидев сон Тонды, поколебались бы в своем безрассудстве.

Ибо Тонде снились не прошлые жизни, не битвы, не громы и молнии богов и богинь, не пропасть, дышащая тьмою, и не цари седовласой древности — снилась ему родная Ивановка, настолько безмятежная и спокойная, что впору было назвать ее раем на земле. Он видел свой дом, свой сад, свой пруд, и все это, как бывает только во сне, полнилось неизъяснимой прелестью, от которой щемило сердце и хотелось плакать.

Но не успел Тонда смахнуть слезу умиления, как мир, сформированный сном, обнаружил признаки распада. Сперва полопались яблоки, от штрифеля до ранета; их спелые румяные тела буквально брызгали червями. Затем настал черед груш, вишен и слив. Мгновение, и сад погиб: нежную травку, кусты шиповника и барбариса укрыл толстый слой шевелящейся серой дряни. «В подвал, за отравой!» - мелькнула у Тонды мысль, но едва он попробовал сделать хоть шаг, как обнаружил, что не может сдвинуться с места. Сон сжал его мертвой хваткой - ни вдохнуть, ни выдохнуть — и оставалось лишь стоять столбом, наблюдая гибель всего, что любил. Сад был лишь началом: кто бы ни взламывал уютный мир Тонды, он явно метил в самое его сердце — дом, милый дом. Вот двухэтажный коттедж затрясся мелкой дрожью, и печная труба, словно пушка, выплюнула в небо маслянисто-черное ядро, которое, не долетев до крыши, рассыпалось прямо в воздухе десятками — нет, сотнями! - змей.

Этот чешуйчатый, гневно шипящий серпантин усеял все: дом, дорогу перед домом, самого Тонду. Когда гадюка любовно обвилась вокруг шеи, когда полоз забрался за шиворот, а мелкие гады обосновались в волосах, фермер подумал, что хуже быть уже не может.

Но в следующий миг, конечно, все стало еще хуже.

Это были зубы — иначе и не назовешь — острые, гладкие, желтоватые, они поднимались из земли, как частокол, отрезая дом Тонды от мира; а где были зубы, там была и пасть — жадная, ненасытная, жаждущая. Земля под ногами дрогнула и просела: все устремилось в чудовищную воронку — парализованный Тонда, коттедж, испоганенный сад. Сон тонул в кошмаре то медленно, то рывками; казалось, неведомое чудовище смакует добычу, не торопять глотать сладкий кусок. Вот Тонда увяз по пояс, по грудь, по шею; вот земля поглотила его целиком, и…

Тут Тонда проснулся и обнаружил, что, хотя пасть исчезла, черви со змеями остались при нем. Ими кишела кровать, они ползали под обоями, свешивались с тумбочки, сплетались в клубки на полу. Все это, чего скрывать, было ужасно, нереально, дико — и тем сильнее было безразличие, с которым Тонда встретил наяву нечто, во сне внушавшее страх. Кредит удивления был исчерпан: весь день бомбардируемый, одна за другой, глупостями, странностями и чудесами, мозг провинциала категорически отказывался паниковать. Да, змеи взялись неизвестно откуда, да, черви были склизкие и извивались преотвратительно - но плохо было лишь то, что своими шипением, шевелением и назойливостью они мешали спать.

- Пошли прочь, кыш, кыш! - закричал Тонда на незваных гостей. - Найдите себе другую постель, эта — моя!

Но змеи не слушали, и Тонда, словно Лаокоон, бросился в бой. Проваливай из-под подушки, удав, катись к чертовой матери, королевская кобра! Червей он, не считая, греб горстями, и между пальцев сочилась липкая слизь. От войны, идущей с переменным успехом — ибо с потолка к гадам периодически падало подкрепление — его отвлек шорох в шкафу. Насколько Тонда помнил, туда он ничего не клал, и все же шуршание было достаточно раздражающим, чтобы отвлечь его от кровати. Наступая на анаконд, оскальзываясь на боа, он добрался до шкафа и распахнул дверцы.

Разумеется, там не было ничего хорошего. Внутри на груде паучьих яиц восседал распухший синий младенец, и глаз у него — точнее, маленьких злобных глазок — Тонда насчитал целую дюжину. Пуповина его, вся обсиженная пауками, врастала в дальний левый угол шкафа; таким образом, шкаф был матерью, и фермер заглянул в самую утробу. Нельзя сказать, что увиденное ему понравилось: Тонда любил детей, но послушных, веселых и розовощеких. Синюшные любители пауков его интересовали мало. Вытащив изо рта у ребенка пожеванного птицееда, он захлопнул шкаф от греха подальше — лишь для того, чтобы обнаружить в номере совсем уж неожиданные перемены.

Это случилось со стенами — они поросли волосами, и под каждым кустиком - нежно-розовые, сизоватые, бежевые — красовались женские прелести. Тонда был жизнерадостный человек, однако подобное изобилие смутило и его. Вдобавок, когда он попытался завесить хоть одну непотребную стену загаженной червями простыней, прелести, все как одна, запели, и так слаженно, что им позавидовал бы любой академический хор. Было здесь и кристально-чистое сопрано, и контральто, густое, словно мед. Сбитый с толку этим стенным концертом, Тонда внимал ему молча, пока сквозь пение не прорезался доносящий из ванной шум воды. Все так же безразличный к любым ужасам, Тонда пошел проверить, и, да, дела там обстояли не лучше, разве что вместо прелестей полночный бред озаботился предоставить целую женщину.

Изможденное создание, вся в язвах и кровопотеках, с лицом, напоминающим гуляш, политый кетчупом, она лежала на боку, и пальцы ее скребли голубую плитку пола. Ванная была уже полна, в ней плавали волосы, зубочистки, ватные палочки. Заметив Тонду, незнакомка захрипела, но не сдвинулась с места. Взамен забурлила вода, и едва из нее показался кончик черного не то когтя, не то рога — фермер понял: пора уходить.

Он ринулся за чемоданом, где были деньги и буклеты, наскоро очистил его от червей и, захлопнув за собой дверь номера, тут же столкнулся с чем-то тяжелым и мягким. Это был Дердрам, в аварийном красном свете казавшийся еще толще и усатее.

- Навались! - скомандовал владелец гостиницы. - Будем надеяться, что он не додумался сделать двери из сыра!

- Кто? - спросил, задыхаясь, Тонда. Как только они уперлись в дверь, что-то ударило в нее с другой стороны. Запахло гнилью, а потом — какой-то приторной туалетной водой, создатель которой переборщил с экстрактом гвоздики.

- Мой мечтатель, - мрачно сказал Дердрам. - Клянусь Ондридом и всей его Фотурианской сворой, кошмары снились Какаксаксу всегда, но в этот раз он просто превзошел сам себя! Хорошо хоть двери держат, а ведь случалось и так, что он отформовывал их тоньше рисовой бумаги. Эй, почему вы меня не слушаете? Что вы принюхиваетесь, дался вам этот запах!

Действительно, ноздри Тонды раздувались: гниль отступала, а запах духов усиливался. Это была туалетная вода его жены, по праздникам она выливала на себя флакон этой пахучей дряни. На дверь обрушился еще один удар, совсем слабый, и в наступившей тишине, прерываемой только сопением Дердрама, раздался женский голос — такой сварливый, такой громкий, такой далекий, такой родной.

- Тонда! - сказал этот голос. - Если ты сейчас же не откроешь, тебе не поздоровится! Ты сам будешь стряпать ужин работникам! Ты сам выкинешь свою любимую трубку, ту, что я так не люблю! Кроме того, я заставлю тебя самолично вычистить свинарники! Открывай, ну же, я жду! Я не для того летела в эту проклятую Землю, чтобы мой собственный муж держал меня взаперти!

Смешно сказать, но Тонда заколебался. Пережитые чудеса сделали его нечувствительным к ужасам, но в глубине души он по-прежнему оставался открыт для всего, что было связано с его домом. Он уже видел во сне гибель своего хозяйства, и мысли его под действием голоса обратились к жене. Тонда вспомнил ее — приземистую, крепко сбитую, крикливую, хозяйственную, грубовато-ласковую. Они женились не по любви, так решили их семьи, но с годами из компоста придирок, ссор, детей и труда поднялся цветок привязанности — не слишком красивый, но на прочном стебле. Вместе они строили себе дом, отвоевывали у земли урожай за урожаем, вместе разорялись и богатели. Они знали недостатки друг друга, каждый из них был для супруга зеркалом. Про себя Тонда потешался над потугами жены выглядеть умной, образованной, эстетичной, и не обижался, если она честила его мужланом и невеждой. И то, и то другое было правдой, важнее оказывалось то незримое, что все же связывало их. Фактически, это нечто Тонда сейчас ощутил впервые; потребовались шок первого дня и тысяча световых лет полета, чтобы понять — он скучает.

Это был не лучший момент для подобных чувств, но, тем не менее, образ жены заслонил чудовище, и Тонда вдруг поверил, что это действительно она. Да и почему бы это не быть ей? Разве не упряма она, как стадо ослов? Разве это помеха для нее — расстояния и границы? Захоти она что-то от Тонды — нашла бы его на другом конце Вселенной, и никакие Фотурианцы не смогли бы ее остановить.

- Отпустите, - сказал Тонда Дердраму. - Там моя жена.

- Там чудовище, - не пожелал уступить Дердрам.

- Это одно и то же.

Дердрам был толст, но Тонда шутя поднимал мешки весом в пол-центнера. Он отставил Дердрама в сторону, словно какой-нибудь гостиничный пуфик, но едва взялся за дверную ручку, как почувствовал, что волосы его поднимаются дыбом.

- Милостив Бог! - выдохнул Дердрам. - Я так боялся, что вас уже съели!

Тонда обернулся. Позади, заключенный в полупрозрачную лиловую сферу, стоял высокий человек лет тридцати: растрепанные волосы, берет со звездой, романтическая небритость, внимательные карие глаза. Одет он был в робу, навроде тех, в которые рядились студенты-разрушители Мифа - однако, судя по качеству ткани и сложности вышивки, бутафорией она отнюдь не была. Тонда невольно сглотнул. Фактически, то был первый встреченный им Фотурианец — не пародия, а настоящий, человек, действительно занятый тем, о чем студенты болтали, а поэты слагали стихи. Упорядочивание Вселенной, Миф — все абстрактное и расплывчатое в его лице обрело плоть. Перед Тондой стоял Человек Будущего, борец со Сказкой. Смотреть на него было все равно, что рассматривать картинку в книге, музейную статую.

Но статуей Фотурианец, конечно же, не был.

- No lo intentes! - воскликнул он и сделал предупреждающий жест. - Ни в коем случае не открывайте дверь! Criatura diabolica – она сожрет вас и не подавится!

- Я говорил то же самое, - проворчал Дердрам. - Но у меня же нет мантии — кто меня послушает?

- Вот так, - продолжил Фотурианец, едва фермер сделал шаг в сторону от двери — шаг неуверенный, ибо «жена» продолжала кричать, угрожая поджечь дом, раздать детей в интернаты, насыпать сахару в двигатель трактора. - Не обижайтесь за волосы, поле Скепсиса известно тем, что причесок не бережет. Сейчас я залью эту мерзость синтемифом, и мы поищем salida.

С этими словами он отключил лиловую сферу, достал из складок мантии красно-синий тюбик и принялся выдавливать его содержимое в щель под дверью.

- Fidel, mi amigo, говорил, что лучший способ уберечься от покушения — запереть дверь понадежнее, - сказал он, когда проклятия, доносящиеся из номера Тонды, сменились приглушенными стонами. - В этом у него был большой опыт: из восьмисот попыток успешными оказались всего три. Когда ты свергаешь тирана, и твоя revolucion делает народ счастливым, ожидай ножей, и пуль, и бомб, и яда. Так тебя будут благодарить твои темпераментные compatriotas. А погиб amigo случайно — там, где застали его убийцы, никаких дверей не было. Он попросту не смог запереться в чистом поле, хотя ключей с собой носил целую связку. Ну, вот, - Фотурианец поднялся с колен. - Никто не устоит против восемнадцати кубометров первоклассной патоки из лучшего сахарного тростника. Я никогда не убиваю говорящих чудищ, это моя слабость. Если монстр способен говорить, однажды он непременно скажет viva de la libertad. Но я забыл о хороших манерах. Позвольте представиться, я — Фотурианец Гевара, герильер, астматик, врач и просто славный малый.

- Тонда, - протянул ему руку фермер.

- Дердрам, - сунулся с рукопожатием толстяк, но, в отличие от тондиной, его конечность повисла в воздухе, словно ломоть непропеченного хлеба.

- Я знаю, кто ты, - сказал Гевара без всякого политеса. - Ты хуже любого гринго - crud, barato, bestia!

- Хуже, конечно, хуже! - согласился Дердрам, которому, судя по всему, превращаться из тирана в раба было не впервой. - Я всего лишь скромный капиталист, который переживает за свое предприятие. Но ради него я готов воистину на все! Судите сами: когда начался этот ужас, я — сибарит, неженка, улитка без раковины — бросился в одном халате, даже без шлепанцев, на поиски Мечтателя!

- И? - спросил Гевара.

- Я мчался по этажам…

- Дальше.

- Двери проносились мимо, словно во сне…

- Дальше.

- Я видел ужасные вещи…

- И, наконец?

- Его апартаменты были пусты!

- Апартаменты! - фыркнул Гевара. - Скорее, прогнившая конура, куда ты запихнул его из скупости! Но хорошо, Дердрам - ты ведь понимаешь, что сам собой этот кошмар не кончится? Что нам придется найти твоего Мечтателя, а, найдя - разбудить? Вперед, мой буржуазный друг, веди меня! А вы, - он повернулся к Тонде, - вам придется идти с нами.

И, прежде, чем Тонда успел что-либо сказать, Гевара схватил его за руку и потащил за собой.

Дердрам оказался скверным проводником - то и дело он останавливался и оплакивал гостиницу своей мечты, так что подгонять его приходилось тычками. Оплакивать было что - интерьер, выверенный до мелочей, под действием кошмара медленно, но верно обращался в развалины. Выдумка ветшала: стены усеяли трещины, роскошные ковры кишели молью, позолоченные ручки облезали на глазах. Коридоры, прежде прямые, ныне изгибались под самыми странными углами, то сужаясь, то расширяясь. Воображение Мечтателя словно поразил рак: план гостиницы разрастался бесконтрольно, комнаты отформовывались одна за другой, как попало, без всякого смысла. Люксы шли вперемешку с трехзвездочными апартаментами, кладовки мутировали в туалеты, и наоборот. Были здесь комнаты, обозначенные буквами алфавита, цветами, нотными знаками, пиктограммами лиц и даже детскими рисунками, изображавшими одного и того же человечка во множестве нелепых ситуаций. Проносясь мимо этих комнат, Тонда видел своего рода мультфильм: вот человечек пресмыкается перед горой с усами, вот выдувает ртом пузырь с домиком внутри, засыпает на продавленной кушетке, просыпается и трет виски, после чего думает о будущем, а в будущем его - нищета, насмешки, ничтожество - конечно, если он вздумает уйти, а ведь уйти ему хочется, ибо деньги деньгами, но гостиница съела его, уничтожила, он поглощен чужой мечтой, ну а пусть мечта теперь съест их, то-то они попляшут!

Мотив мести повторялся в рисунках снова и снова, так что, в конце концов, Тонда заподозрил, что они давно уже ходят по кругу. Он хотел сказать об этом Геваре, но не успел: в конце очередного коридора их поджидал сюрприз.

Это было высокое существо в черном кожаном балахоне. Верхняя половина его головы скрывалась в темноте под потолком. Нижняя, казалось, состояла из одних только зубов - похожих на человеческие, но невероятных размеров. Зубы эти, желтые, блестящие и выпуклые, обрамляли тонкие губы, похожие на складки пергамента. Правая рука существа доставала до пола, и, судя по тому, как сгибался рукав, суставов в ней было несколько.

- Madre de Dios! - воскликнул Гевара. - Точно так же выглядел Батиста despues comida! Батиста был наш местный тиран, - объяснил он Тонде. - Обычная сволочь, клоп, насосавшийся крови народа.

Неизвестно, оскорбилось ли чудище сравнением с Батистой или просто устало стоять, как столб — длинная рука его вдруг поднялась и устремилась, перебирая пальцами по стене, навстречу гостям; а за рукой, подметая пол балахоном, двинулось и само тело.

- Ондрид, спаси меня! - взмолился Дердрам. - Я ругал тебя, но это по глупости, не со зла!

- Имей уважение, - ответил Гевара. - Первый Фотурианец — не затычка, чтобы пихать его куда ни попадя. Не ной и держись ко мне поближе. Эй, ты! - крикнул он чудовищу. - Ты знаешь, кто я? Я — Фотурианец Гевара, мифопоэтический образ великого Че, и, клянусь бородой Фиделя, если ты сделаешь еще шаг…

Чудовище сделало этот шаг, и в тот же миг Гевара нажал кнопку у себя на поясе. Раздался треск, пояс, словно бенгальский огонь, плюнул искрами, но больше ничего не произошло.

- Простите, - Тонда тронул Гевару за плечо. - На тот случай, если мы соберемся бежать — у нас за спиной стена.

Это была чистая правда: путь назад преградила невесть откуда взявшаяся кирпичная кладка - однако Гевара не обратил на нее ни малейшего внимания. Его словно бы заклинило: модель мира, в котором все Фотурианское работало безотказно, треснула, и оказалось, что он — герой, борец за светлое будущее — не более защищен от кошмара, чем какой-нибудь презираемый им Дердрам.

- Как же так? - снова и снова жал Гевара на кнопку. - Я не мог израсходовать весь заряд, это невозможно! Я же оставил его в розетке на всю ночь!

- Эээ… - осторожно начал Дердрам. - Что-то случилось?

- Поле Скепсиса! Аккумулятор совсем разряжен!

- Я должен кое-что сказать, - собрался с силами Дердрам. - Так будет честно. Каждый вечер я бросаю монетку, и чет или нечет решают, в каких номерах отключить электричество. Сэкономленные деньги я пересылаю в фонд «ФОТУРО». Ну, собираюсь переслать, по крайней мере. Так вот, сегодня…

Тут он прервался — набрать дыхание — но стоило ли продолжать, когда и так все сделалось ясно? Да, это был конец, и оставалось лишь наблюдать, как чудовище подходит все ближе. Гевара по-прежнему жал на кнопку, беспомощный этот «клац-клац» мешался с шумным дыханием Дердрама и дробью, которую выбивали по стене пальцы кошмара. Монстр надвигался неотвратимо, рука его то провисала как плеть, то натягивалась струной, челюсть подрагивала после каждого шага, складки балахона издавали чуть слышный скрип. Когда расстояние сократилось до каких-то десяти метров, Тонда услышал бормотание чудовища — невнятный, далекий, словно бы граммофонный голос. Он был подобран замечательно, он должен был напугать, обратить в ужас, оледенить и заставить трястись поджилки. Он был ошибочен только в одном, и все же ошибочен настолько, что при первом же его звуке что-то екнуло у фермера в груди, какой-то смешок зародился в диафрагме — смешок, уничтожающий все, кроме себя самого.

Ибо, Боже мой, что болтало это высоченное пугало!

- На сегодняшний день, - доносилось из-за огромных зубов, - из всех масляничных культур наиболее востребован рапс. Такой интерес к этой культуре вызван некоторыми особенностями семян рапса и рапсового масла. Продуктами переработки рапса являются рапсовое масло и жмых, используемый в производстве комбикормов для животных. Масло широко используется как в пищевых целях, так и для многих технических. В кислотном составе рапсового масла основную часть составляют мононенасыщенные олеиновые кислоты в составе триацилглицеринов. Такая структура повышает стойкость масла к окислительным процессам, следовательно увеличивается срок его хранения, что весьма важно при использовании рапсового масла в пищевых целях. Стабильность к окислению важна и для производства биодизельного топлива.Еще одной особенностью семян рапса является избыточное содержание эруковой кислоты. Так как для пищевых целей применять масло с содержанием эруковой кислоты более 5% нельзя возникла необходимость, методом селекции, вывести сорта с низким содержанием и даже полным отсутствием эруковой кислоты и глюкозинулатов…

Рапс, ради всего святого! Кислоты и глюкозинулаты! В устах чудовища, рожденного сном, это звучало настолько неправдоподобно, что смешок вырвался у Тонды сам собой — чуть заметным фиолетовым облачком, которое сразу же растаяло в воздухе.

- Что это? - спросил себя фермер, однако, прежде, чем он сумел разобраться, произошло нечто такое, что окончательно разрушило серьезность кошмара. Рука чудовища, такая страшная, такая целеустремленная, запуталась в торчащих из стены проводах, и монстр остановился. Сперва он пытался освободить руку, но пальцы были слишком неуклюжие, а проводов — слишком много. Потом чудовище сделало шаг — неуверенно, словно бы сомневаясь - но собственная его конечность всеми суставами спружинила от стены, и тело отбросило назад, на старые позиции. Так повторилось еще и еще — шаг-отскок, отскок-шаг — и Тонда почувствовал вдруг, что у него свербит в носу и щекочет в горле. В средоточии дурного сна, в сердцевине чужой воли ему приспичило чихнуть, но чих этот, несомненно физиологический, был еще и отрицанием, протестом. Это был, ни много, ни мало, Чих-на-Все - воплощенный здравый смысл, восстающий против гостиничного безумия. Провинциальный мозг Тонды отвергал чудеса благословенной Земли Тилод. Вскормленный здоровой пищей, он слал в бой иммунные тела недоверия и издевки.

- Апчхи! - грянул гром.

И мир исчез в фиолетовой вспышке.

Потом была темнота, и в темноте послышался голос Гевары:

- Es simplemente genial! - воскликнул он. - Какой талант, какая сила сомнения!

- По-моему, ничего особенного, - капризно заметил Дердрам. - Можно подумать, это большое дело — сломать чужую гостиницу!

- Да что ты понимаешь, болван. Клянусь бородой Фиделя, это самое мощное первозданное поле Скепсиса, что я видел!

- Самое не самое, - упорствовал Дердрам, - а мы все равно разобьемся. Только что мимо пролетела табличка трехсотого этажа.

- А до нее была табличка двести семидесятого! Или мы падаем вверх - а, Дердрам?

- Вверх, вниз, - философски заметил владелец гостиницы. - Это не имеет значения. Главное, что мы падаем куда-то и, стало быть, ударимся обо что-то.

- Ха! И когда же это случится, ты - gilipollas, tonto del celo, pajero несчастный?

- С вашего позволения я пропущу это мимо ушей, синьор. А разбиться мы можем - если я знаю свою гостиницу, а я знаю ее, как никто - или прямо сейчас, или попозже, или вообще никогда. Одним словом, это дело случая!

- Что ж, - успокоился Гевара. - Раз от меня ничего не зависит, то и волноваться нечего. Эй, amigo! - обратился он к Тонде. - Может, откроешь уже глаза, посмотришь, что натворил? А, да он без сознания! А если вот так вот? Да обращайся же ты в нашатырь, дурак, не в сироп!

Откуда-то из темноты плеснула приторно сладкая струйка, запахло мятой, и Тонда очнулся, закашлялся и открыл глаза. Перед лицом у него торчал тюбик, из которого сочилась нежно-зеленая жидкость, за тюбиком маячило загорелое лицо Гевары, а по стене за ним мелькали, сливаясь друг с другом, кремовые розы и арабески - словно кто-то с огромной скоростью разматывал бесконечный рулон обоев.

- Нет-нет, только не барахтайся, ради всего святого… - начал было Гевара, но опоздал. Едва Тонда понял, что под ним, да и вокруг него ничего нет, как тут же закричал и замахал руками. Больше всего досталось Дердраму, летевшему совсем рядом: локтем фермер угодил ему в глаз, и весь полет владелец "Фантазии" тер ушибленное место и жаловался на жизнь. Задел Тонда и Гевару, который пытался его успокоить. Наконец, после продолжительной борьбы, Фотурианец ухватил его за шиворот и одним рывком развернул лицом кверху.

- Смотри! - закричал он Тонде в самое ухо. - Видишь там что-нибудь, нет?! А теперь вниз: там-то все, наверное, по-другому?!

С этими словами Гевара вновь перевернул Тонду, и внизу, под собой, тот увидел ровно то же самое, что и наверху - бесконечный туннель со стенами в цветочек.

- Мы падаем, парень, - сказал Фотурианец, выпустив ворот. - Мы падаем очень и очень быстро. Один Бог знает, сколько нам еще осталось. И знаешь что? Последние мгновения жизни ты мог бы потратить на то, чтобы чему-нибудь научиться. Я не имею в виду какие-то серьезные вещи, вроде тилодского языка или искусства рукопашной борьбы, которое преподает Данклиг. Нет, я говорю о совсем простых вещах, вроде твоего чиха. Лично мне было бы обидно умереть, так и не узнав, что это за штука.

Тон Гевары, спокойный и уверенный, подействовал лучше любого окрика.

- Мой… чих? - заговорил Тонда охрипшим голосом. - А что… что с ним не так?

- Он испортил мою гостиницу! - проскулил Дердрам. - Мою прекрасную, несравненную гостиницу!

- Не обращай внимания на этого дурака, - сказал Гевара. - С твоим чихом все в порядке. Ненормальна Вселенная вокруг тебя. В ней слишком много Мифа, или Сказки, как его еще называют. По сути, это удивительное "апчхи", которому мы обязаны нынешним положением - всего лишь аллергическая реакция на понижение коэффициента Ревского. Что? Ты не знаешь, что такое коэффициент Ревского? Dios mio! Я помню время, когда туристам рассказывали о нем еще в аэропорту! Но это не важно. Прими удобную позу, расслабься, пускай тебя ветерок продует - а я начну с сотворения Мира, как Фотурианцу и положено.

Сказав так, он убрал руки за голову, закинул ногу на ногу и уселся в воздухе с такой же вальяжностью, как если бы под ним помещалось наиудобнейшее из возможных кресел.

- В общих чертах, - начал Гевара, - главный постулат Фотурианства таков: существующая Вселенная создана неким Творцом — и создана не просто так, а по определенному замыслу. Почему Он вместо того, чтобы сразу сделать все, как следует, сотворил ее неупорядоченной — это, конечно, другой вопрос, и единого мнения по этому поводу до сих пор нет. Одни мои коллеги уверены, что нынешняя Вселенная — результат ошибки Творца, другие считают, что Он просто оставил работу неоконченной. Так или иначе, все это просто чепуха. Пусть я всего лишь создание Мифа, но мой Творец — не какой-то халтурщик. Нет уж, я Его оскорблять не позволю! Конечно, эта Вселенная далека от совершенства, но лишь потому, что доделать ее должны мы сами! Да-да, доделать: обуздать Чудеса, призвать Сказку к порядку! И у нас для этого есть все данные, что ни говори! Знаешь ли ты, amigo, что является лучшим оружием против Мифа? Не плазменная пушка, нет - хотя иные скажут тебе обратное. Губительнее всего для Чудес простое недоверие, сомнение в их существовании, иными словами - Скепсис (кажется, он зовется так в честь первооткрывателя, но тут я не уверен). Конечно, делается это не сразу, но усомнись один раз, усомнись другой - и пламя дракона ослабнет, и чары колдуна спадут. Суть борьбы с Мифом - не уничтожение, а развенчание, и в этом нам очень помогают люди вроде тебя. Почему, каким образом? Все просто. Хотя сомнение способен генерировать каждый, в целом, образованным людям свойственно очаровываться Мифом, и без фокусирующего устройства, - Гевара похлопал себя по поясу, - большинство из нас не родит и слабенького поля Скепсиса. Ты - другое дело. Твои провинциальные здравомыслие и приземленность - разумеется, я не имею в виду ничего обидного - создают поле без всякого усилителя. Фактически, сейчас ты - ходячий разрушитель Мифа, хотя и будешь таким недолго.

- Почему? - спросил Тонда.

- Привычка, - пожал плечами Гевара. - Как и все чувства, неприятие Чудесного со временем ослабевает. Даже самый отъявленный скептик со временем проникается обаянием Мифа - и, если ты, конечно, не Фотурианец Ревский, то однажды взглянешь на Чудо без прежнего недоверия, с некоторой даже верой в его необходимость. В этом и заключается коварство Мифа - что же до Ревского и коэффициента, названного его именем, то это история прямиком из первых дней ордена, когда Ондрид, первый, и Брогсен, второй, ломали голову над тем, какой же мир следует считать реальным, то есть Упорядоченным. Как всегда, согласия между ними не было: Брогсен, вскормленный андроидами и воспитанный стиральной машиной, настаивал на том, что настоящий мир - это гигантская фабрика, в то время, как Ондрид, еще не отошедший от сожжения, мечтал, скорее, о романтической пасторали, лишенной всяких признаков концлагерей. Так или иначе, сперва они поспорили, затем подрались, а потом Брогсен заметил, что соседняя планета, висевшая над ними, как блин, ни с того ни с сего вдруг исчезла. Удивленные, друзья оставили споры и бросились искать причины столь странного происшествия. Далеко ходить не пришлось: в пустоте, оставшейся от планеты, они нашли маленького, лысого человечка, который, завидев звездолет, принялся вопить во все горло "Не верю, не верю!". Это и был Ревский, первый и самый могущественный скептик в неупорядоченной Вселенной. Сила его сомнения была такова, что практически все, что казалось ему нереальным, исчезало. Именно это и случилось с его Землей, которая хоть и чуть-чуть, а все же была недостоверной, Сказочной. В сущности, сомнение Ревского не вредило лишь вещам абсолютно реальным, таким, в которых и усомниться было невозможно. Так был найден критерий реальности: Упорядоченным Ондрид и Брогсен решили считать мир, выдерживающий недоверие Ревского - а для миров Мифических, но подающих надежды, заведен был особый коэффициент, показывающий движение от вымысла к действительности. Чем выше это значение, тем выше вероятность, что мир, подвергнутый Ревским всестороннему рассмотрению, не исчезнет. Ревский, впрочем, несмотря на успех, прожил недолго: усомнившись однажды в самом себе, он испарился с той же легкостью, с какой до него испарялось все, недостойное его веры.

- И что же? - спросил Тонда, который, если бы не финал этой лекции, совсем было заскучал. - Неужели, если я усомнюсь в себе, я исчезну, как и он?

- О, нет, - сказал Гевара. - Не то время, не те чувства, нет, совсем не те… Однако, - добавил он, указывая вниз, - я был бы очень признателен, если бы ты немножко не поверил вот в это.

- Во что? - вновь спросил Тонда, но тут падение ускорилось, цветочки на стенах замерцали с совсем уж сумасшедшей быстротой, и фермер, Гевара и толстяк Дердрам, словно три метеорита, врезались во что-то огромное, теплое, мягкое, в какую-то квашню с фактурой бархата и плюша.

[Разрыв]

- Уеду, уеду, уеду… - бормотал он, засыпая, уверенный, что завтра отправится домой.

Но этому не суждено было случиться. Все самые значительные изменения происходят незаметно, и, хотя сон Тонды был лишен всяких видений, утро застало его другим. Отдохнувший и посвежевший, он снова обрел способность удивляться, и удивление это уже не было, как раньше, брезгливым и недоверчивым. Вспоминая события минувшей ночи, Тонда невольно проникся к себе уважением. Он не страшился чудовищ - и даже собственную жену! - он падал в пропасть и вместе с Геварой бился против Дердрама, порожденного мозгом Главного мечтателя. Какой бы другой фермер сумел совершить все это, а главное - стоило ли ему пасовать именно теперь? Несомненно, Земля Тилод припасла для него еще немало пугающего и странного, однако теперь Тонда чувствовал, что ему под силу встретиться с новыми чудесами лицом к лицу. Кроме того - и в этом он сам себе не отдавал отчета - желание "окультуриться побыстрее" уступило в нем место подлинному, пускай еще робкому, интересу. От природы неглупый, но не получивший должного развития, фермер не мог не видеть за деревьями леса, за глупостями и чудачествами Фотурианцев - нечто трогательно новое и благородное по своей сути. Впервые оно явилось к нему на поэтическом вечере и, заглушенное гостиничным бредом, ныне требовало продолжения и развития.

[Разрыв]

От музея Фотурианского прошлого, который брошюра презентовала с невероятной помпой, Тонда ждал божественного величия и роскоши, превосходящей всякое воображение. Между тем это оказался заурядный домишко, весь классицизм которого выхолостился еще на стадии чертежа. Аккуратный, чистенький, почти стерильный, свои богатства музей держал под замком, выставляя напоказ лишь тощие колонны да голый, лишенный всякой лепнины фронтон. Кто бы ни содержал это здание, он поскупился даже на порядочную табличку — та, что была вмурована в мрамор рядом с покрытыми черным лаком дверьми, умалчивала и о времени работы музея, и о том, сколько стоит билет. Собственно говоря, на ней вообще ничего не было написано — кроме одного единственного слова, не имевшего отношения решительно ни к чему на свете. Слово это было — ОБОР, и, едва Тонда прочел его, как в затылке кольнуло. Сперва фермер не придал этому значения, но стоило ему взяться за дверную ручку, как выяснилось вдруг, что он понятия не имеет, зачем она нужна. Куда вертеть ее — вправо или влево? И что должно произойти от ее верчения? Как связаны она и эта… штука впереди? Кажется, она называлась дверью, однако в этом Тонда совсем не был уверен. Знание всего этого словно покинуло его голову, и куда бы он ни тыкался, везде был только ОБОР, ОБОР и ОБОР.

Что это — помешательство, чей-то злой умысел? Тонда тряхнул головой, но проклятое слово не уходило. Бесцеремонно расталкивая все прочие мысли, ОБОР разбухал, и места оставалось все меньше. Казалось, каждая его буква пустила корни в мозгу, и некий потаенный смысл, словно чертополох, разрастается под куполом черепа. Вот он заслонил собой мысли о доме, выдавил все чувства, кроме недоумения, а потом, когда Тонда последним осколком сознания понял: вот он, конец, уже в который раз! — вдруг рассыпался на тысячу кусочков, и кусочки эти сложились в текст, написанный несколько старомодным, но, тем не менее, изящным слогом. Ясность мысли вернулась, и с нею пришло понимание. Хотя для Тонды все продолжалось гораздо дольше, операция — внедрение и распад — заняла меньше секунды. Обижаться было не на что. Конечно, это было внезапно и довольно грубо, однако же совершенно безобидно. Фактически, таким способом его всего-навсего ввели в курс дела, а необычность методы диктовало лишь желание Фотурианцев сообщить о своем музее все и сразу.

- Привет тебе, путник, - подумал Тонда чужие слова. - Не спеши, отдохни в тени этих стен. Перед тобой — музей Фотурианского Прошлого. Не секрет, что мы не питаем любви к Мифу, и потому ты, скорее всего, удивишься, узнав, что многие из нас и по сей день являются его частью. Да, это так — и счастья в подобном родстве немного. Но понимание Фотурианцы всегда ценили выше гордости, и если правда о наших корнях поможет тебе лучше осознать причины, по которым мы взялись за Упорядочивание Вселенной, то позора нам бояться нечего. Такова первая причина, по которой существует этот музей; вторая же лежит глубже.

Несмотря на то, что Будущее — творение наших рук, место в нем из нас обретут не все. Одним уже не приспособиться к цивилизованной жизни, другие слишком искажены Мифом и исчезнут вместе с ним. Упорядоченный мир наследуют лучшие — те, кто не изранен Сказкой, те, кто не знают, что такое ненависть, жестокость, гнев, отчаяние, страх. Таким существам все наше прошлое, полное войн, обмана, предательства, покажется бессмысленным и достойным одного лишь забвения. Это естественно, это справедливо, однако что-то в нас мешает всем сердцем принять подобный исход. Гордыня? Сожаление? Надежда? Исторически обреченные, влюбленные в Будущее безответной любовью, мы вопреки здравому смыслу верим, что новые и прекрасные жители упорядоченной Вселенной спросят однажды: что за странные люди были эти Фотурианцы? Ради чего они шли против своей природы, почему думали так, как думали, и поступали так, как поступали?

И ты расскажешь им - да, именно ты.

Ибо, входя в эти стены, всякий праздный зевака обращается в сосуд нашей мысли. Одни истории будут воздействовать на тебя по-старому, словами, другие используют свои способы - иллюзии, внушение, трансформу действительности. Так или иначе, ты выйдешь отсюда совсем другим человеком, знающим многое из того, что большинству покамест неизвестно. Последнее касается и Фотурианцев; указом Ондрида им запрещено переступать порог музея, и о том, что о них здесь сказано, они могут только гадать. Таким образом, все зависит лишь от тебя. Смотри, это Фотурианская мысль, возьмешься ли ты нести ее сквозь беспощадное время?

Решаешь только ты.

А теперь - входи.

[Разрыв]


ВИНДАЛЬ СРЕБРОГЛАВЫЙ (бронсв. Vindalle Selberhadd) - родился в 111 г. ОСВ, место рождения - ЗЕМЛЯ БРОНСВЕЛЬДЕ. Фотурианец второй волны, единственный во Вселенной обладатель головы из серебра 583 пробы. Первым в Земле Бронсвельде сумел преодолеть Мифическое мышление и осознать необходимость исторического прогресса. Спасаясь от родственников и божественного гнева, в 132 г. бежал из родного мира и по рекомендации Ондрида был принят в Фотурианский орден. В течение 132-133 гг. шесть раз возвращался обратно, пытаясь объяснить соплеменникам все преимущества жизни в Упорядоченном мире. Четыре таких попытки чуть было не окончились смертью Виндаля. В 134 г. первым испытал на себе действие демеморина - препарата, подавляющего тоску по Мифу. В 135 г. из-за острого рецидива в последний раз вернулся в Землю Бронсвельде и был изгнан окончательно, посредством ритуала вычеркивания имен. Начиная со 137 г. большую часть времени проживает в мифосимуляции, смоделированной Великими Мозгами Земли Анод. В 143 г. пытался отыскать первого человека во Вселенной, однако потерпел неудачу. В настоящее время покидает мифосимуляцию исключительно для пополнения коллекции редких книг.

Хотя Виндаль и рожден в примитивном агрессивно-варварском сообществе, он считается одним из самых образованных Фотурианцев, уступая познаниями лишь Пауле и #1285. Библиотека Виндаля насчитывает более миллиона томов, а сам он благодаря своей серебряной голове помнит наизусть содержание почти сорока тысяч утраченных манускриптов, гримуаров и инкунабул.

Знания эти окажутся утрачены с наступлением Упорядоченного мира, поэтому в 139 г. решением Ондрида учреждена лига Переписчиков, в задачи которых входит запись бесед с Виндалем, а также каталогизация его книгохранилища.

Несомненно, что психика Виндаля серьезно травмирована расставанием с Мифом. Наиболее тяготит его несыгранная роль культурного героя. Изгнанный из своей Земли, отрезанный от корней, Виндаль лишен возможности совершить в ней то, ради чего заменил некогда свою голову. Более того, пропасть между ним и родиной с каждым годом растет.

"Это смешно и глупо", - рассказывает Виндаль в интервью "ФОТУРО-новости". - Я, человек, который по совокупности знаний должен презирать свою отсталую, жестокую и безумную Землю, тоскую по ней, как ребенок по матери. Каждый день разлуки отзывается во мне глухой застарелой болью. Будучи правым во всем, я волей-неволей испытываю какое-то чувство вины. Возможно, мне не следовало стремиться к Упорядоченному миру. В самой глубине моего рассудка по-прежнему живет старый Виндаль, жаждущий зачать, родить, страдать и умереть, как и тысячи людей до него".

Ниже представлена Мифологическая версия "вознесения" Виндаля, скорректированная в соответствии с решением Фотурианского Университета "об унификации апокрифических и сказовых текстов в соответствии со стандартами 9 и 21".

Дед Виндаля был Виндаль, и отец Виндаля был Виндаль. И сам Виндаль был Виндаль, из всех Виндалей самый виндальский. Жили Виндали просто и весело: кого увидят — убьют, а труп в речку бросят. Каждую весну, как трескался лед, ходили они в поход — за золотом и потехи ради. Сто лет так делали, а богатств не нажили - только и хватало им добычи, чтобы следующий поход снарядить. Иной бы задумался, но Виндалям все трын-трава было — пока не досталось младшему волшебное зеркальце, у купца проезжего отнятое. Предсказывало зеркальце будущее, и спросил у него Виндаль, ждет ли их в нынешнем походе удача. Засветилось стекло и показало: вот Виндаль на носу ладьи стоит, в даль вглядывается, вот рядом товарищи верные, и награбленное в ногах лежит. С победой возвращаются, хоть сейчас в Бронсхавн, с богами и героями пировать. Загадал он тогда, что через год будет, и глядь — все то же самое: и ладья, и мешки, и ватажники, и сам он — на носу, вперед смотрящий. Подивился Виндаль, обрадовался, стал дальше смотреть - и что же видит? И через год ничего не поменялось, и через десять. Поход — добыча, добыча — поход. И вроде бы все хорошо, но почему-то уже обидно. Хочется жизнь свою посмотреть, а показывают картину неподвижную. И ладно бы хорошую, а то ведь такую, на которую один раз посмотришь — завидно, а десять — стыдно. По отдельности каждый поход как есть геройский, вместе же все равно, что кино зацикленное, и пока его пересматриваешь, волей-неволей огрехи подмечаешь. Вот, скажем, одежка ихняя, грабительская — если не приглядываться, вроде бы и ничего, а приглядишься — и диву даешься: год за годом в рванье, в лохмотьях. Примелькалось оно, что ли, раз не замечал? То же и лица: все привычные, все знакомые, а как пошли годы плясать, так сразу видно, что уродливые они и несчастные, куда только весь кураж подевался.

Помрачнел Виндаль, приказал зеркальцу на сто лет вперед заглянуть. У самого не вышло, так, может, у внука что изменится? Смотрит он и видит: вот тебе на, снова здорово! Стоит в дозоре такой же Виндаль и в даль всматривается. Все те же на нем обноски, все та же сабля ржавая за поясом, все те же в его ватаге лица — голодные и злые, в общем, чем все закончится — безо всякой подсказки ясно.

А если ещё полвека? А сто лет? А тысячу? Но и тысяча лет сквозь пальцы утекла, ничегошеньки не изменилось. И стал Виндаля страх забирать. Что же это такое, подумалось — вот так все и будет, до конца времен — он на носу, а ватажники на веслах? И снова Виндали в поход поплывут, и походов таких на каждого по десятку будет, пока не прихлопнут? Хорошо хоть у каких-то жена есть - а ну как полоса пойдет, что даже жены не будет? Это ведь кажется только: тьфу — баба, а ведь из всего, что в этом однообразии водится, она — хоть что-то хорошее. И еще дети — пока не подрастут да не начнут в походы ходить. И так Виндалю тошно стало, что хоть в петлю лезь.

- Прекрати, прекрати! - закричал он зеркальцу. - Не хочу этого, покажи другое!

- Это ты прекрати, - сказало зеркальце. - Что показываю - за то ответа не несу.

- Как же я прекращу? - удивился Виндаль. - Я же ничего другого не знаю! А если бы и знал — уж так моя голова устроена! Не сменить же мне ее, в самом деле? Впрочем… А что — была не была!

И отправился Виндаль к кузнецу, и приказал сковать себе голову из чистого серебра. Удивился кузнец, но работу исполнил. Стала у Виндаля новая голова, а старую он в речку бросил. И задумался Виндаль над тем, как разорвать круг. Звон пошел по Земле — словно языки колокольные, мысли в его голове стучали. Услышали тот звон в Бронсхавне, и дрогнул Гнарек, чертогов посмертных властитель, ходуном заходил стол пиршественный, всполошились боги с героями, поняли, что конец их близится, и недолго еще жизнь прежней будет.

Послали они тогда гонца к Виндалям. Рассказал им гонец всю правду, и испугались Виндали, что воевать будет незачем. Решили новую голову расплавить, а старую из речки выловить и на место вернуть. Пусть прогнила совсем, пусть раки внутри завелись — главное, что думает правильно, а мед не с лица пить. Спас Виндаля Ондрид, Первый Фотурианец, что в последний миг с небес сошел. Остановил он Жезлом своим время и нарек Виндаля Фотурианцем сто шестьдесят седьмым. Таков Виндаль и ныне, а писано это рукой Фотурианки Аньес со слов Эвры Просительницы, в Земле Бронсвельде, в год от сотворения Вселенной сто шестьдесят второй.

Покончив с историей, Тонда еще долго мусолил в руках брошюру и глазел на портрет Виндаля, выполненный в лучших традициях тилодской живописи - сиречь донельзя абстрактно. В сущности, неизвестный художник изобразил на полотне лишь два квадрата, белый и красный - и если первый, как догадался Тонда, изображал серебряную голову, то второму, очевидно, приходилось отдуваться за все остальное.

- Краски пожалел, - решил в конце концов фермер. Не то, чтобы ему было обидно за Виндаля, однако, знакомясь с его историей, он все же ощутил с ним определенное родство. Конечно, Тонда не убивал и не грабил, а ладью видел только на картинках, однако, как и Фотурианец из Земли Бронсвельде, он всегда занимался одним и тем же делом - а до него этим делом занимались отец и дед. Наверное, если представить жизнь Тонды фильмом, она бы показалась не менее гнетущей и однообразной, чем все, что разглядел Виндаль в своем зеркале. Неужели и он, скромный фермер, в какой-то мере является существом Мифа? Неужели он отличается от свирепого разбойника лишь тем, что жизнь изначально поместила их в разные условия - и при перестановке мест из Тонды мог получиться Виндаль, и наоборот? Задумался Тонда и над тем, каково это - не умея окончательно избыть свою природу, терзаться ею в преддверии совершенного бытия. Тут, впрочем, по складу ума он не мог копнуть глубоко и ограничился мыслью, что муки муками, а серебряная голова стоит страданий. Впечатленный ее вместимостью, Тонда даже прикинул, как здорово было бы без всяких таблиц рассчитывать циклы луны, время сева и жатвы. Имей он такую голову, жена остереглась бы честить его невеждой. Не обошлось, правда, без неудобств: насколько понял Тонда, голова была Сказочной и с наступлением Упорядоченного мира ей полагалось исчезнуть, оставив на плечах пустоту. С одной стороны это было досадно, с другой - Упорядоченный мир, как описывали его Фотурианцы, обещал быть настолько цивилизованным, что и человеку без головы в нем жилось бы неплохо.

От Виндаля Тонда перешел к следующему Человеку Будущего, которым оказался его недавний знакомец Гевара. Под кистью музейного супрематиста герильеро обратился в овал цвета сепии, и, словно бы в довесок к невзрачному воплощению, текста на его табличке оказалось совсем чуть-чуть. Ознакомившись с ним, Тонда узнал, что нынешнему Геваре - всего два года от роду, и он действительно не человек, а мифопоэтический образ. Настоящий Гевара, которого друзья называли "Че", давно уже покоился в земле, и Фотурианец был как бы суммой того, что о его прототипе думали люди, Мифическим слепком любви и надежды, существующим и после смерти оригинала. Подобно серебряной голове Виндаля, этот слепок также был обречен на исчезновение, и здесь уже Тонда не смог найти ничего, что подсластило бы пилюлю. Человеку-мечте вход в Упорядоченный мир был заказан, и не знать этого Гевара не мог. Почему же тогда он был спокоен и весел, этот Фотурианец? Разве не следовало ему кричать: "Оставьте меня, я заслужил бессмертие!"? Что именно обещало ему Будущее, раз он спокойно мирился с собственной гибелью?

В поисках ответа на этот вопрос - довольно резонный, ибо и надпись у входа в музей, и две прочитанные истории - все говорило о том, что воздаяния не будет, что строители счастья сами не будут счастливы - Тонда отправился к следующему экспонату. То был бюст Фотурианца Шустерлинга, "выплюнутого" - так гласила табличка - "Землей Шардан". Присмотревшись к лицу Человека Будущего, Тонда склонен был согласиться с Землей; узкое лицо, мощные надбровные дуги, тяжелый взгляд и поджатые губы выдавали в Шустерлинге существо чуждое, непредсказуемое, холодно-странное и насмешливо-критическое по отношению ко всему, что не есть он. Несмотря на все усилия, Тонда не мог представить его в окружении обычных человеческих вещей; все они, приложенные к Фотурианцу, повисали в воздухе, словно отрезанные от груза своего смысла. Это было одновременно жутковато и смешно: в руках Шустерлинга вилка, оторванная от своих задачи и имени, превращалась в абсурдное устройство неясного назначения, в один из бесчисленных предметов, которыми мир мучает человека. Казалось даже, будто мучительство и есть главная цель их существования, будто сами многообразие вещей и необязательность их названий призваны дразнить ум, требующий окончательной правды…

- Да, именно так, - подтвердил бюст глубоким задумчивым голосом. При звуках его Тонда отпрянул в сторону, но сразу же сообразил, что это всего лишь запись. - Будь я здесь вживе, порадовался бы тому, как легко люди постигают истину, глядя на мое лицо. Не думаю, впрочем, что вам было бы приятно мое присутствие, ведь на меня самой природой возложена обязанность бить людей по морде за то, что они - это они, а я - это я. Но оставим в покое мои пристрастия: в личности великого человека нас должно интересовать лишь то, благодаря чему он встал на путь величия. Итак, еще в детстве я испытывал непреодолимое отвращение к дурацкой выдуманности человеческой речи. Почему капуста называется "капустой"? Что в этом слове такого "капустного", чтобы оно было единственно верным? Конечно, на других языках капуста зовется иначе, но ведь и в рамках этих языков "капуста" остается "капустой", как ни крути. Попробуйте назвать ее "сахаром", посмотрим, что вам скажут. А "мылом"? А "созвездием"? А "корольком"? В лучшем случае вам обеспечено непонимание, в худшем - ярлык болвана. А ведь вы всего лишь осознали условность каждого слова, его абсолютную заменяемость и, как следствие - лживость. Да, лживость! Что есть наша картина мира, как не полотно слов, объясняющих то или иное явление? Вся сумма знаний - плод договора между людьми, бесконечная пелена, заслоняющая подлинную действительность. В двадцать лет я распрощался с человеческим языком и полностью перешел на заумь. Бессмыслица, отражающая наше абсолютное невежество и нежелание понимать мир, казалась мне честнее и ближе к истине, нежели любые построения теоретиков, полные блестящих натяжек и страха перед неизвестным. Ужасный, но подлинный абсурд, отсутствие всякой привычной связи между словами и предметами, я предпочел отрепетированному фарсу действительности. Кто упрекнет меня за это? В минуты озарения мне виделись подлинные имена вещей, не придуманные, но принадлежащие лишь им самим. К несчастью, я не успел завершить свою работу. Землю мою, как и всякую женщину, пугала заумь; будучи живой, мыслящей, мнительной и суеверной, она полагала, что "бобэоби", и "дыр бул щил", и "шопышин" - это ругательства, которые я бормочу под нос, ругательства в ее адрес. И вот однажды я услышал хлопок, услышал чавканье, шевеление гигантских губ и в тот же миг осознал, что лечу в пространстве, исторгнутый как элемент, ненужный периодической таблице. Что мне оставалось - врезаться в Солнце, жить на Луне? Пожав плечами, я отправился к людям, подобным себе. Здесь, в Земле Тилод, я работаю над языком Истины, равноценным для существ Мифа и жителей упорядоченных миров. Рад сообщить, что работа проходит в комфортной обстановке - во всяком случае, табаку, чаю и сахару у меня вдоволь, не говоря уже о белом хлебе. Конечно, кое-чего Фотурианцам не хватает. Они могут создавать планеты, беседовать с небом на "ты", но даже им не под силу записать на магнитофон больше пяти минут человеческой речи. Важнейшую часть моего учения вам придется прочесть самому, на бумаге. Не стесняйтесь, смело суйте руку мне в рот. Поверьте, на своем веку я испытывал куда менее трепетное отношение. Нащупали? Читайте, а потом кладите назад.

Развернув крохотный свиток, Тонда прочел:

Нынешние имена вещей условны и зависит не от знания их природы, а от всеобщей договоренности звать ту или иную вещь так, а не иначе. Подобный порядок удобен, однако неустойчив: фактически, ничто, кроме непонимания окружающих, не мешает назвать вилку шпалерой, шапку — морковкой, гусеницу — рыболовецким крючком. Все это, разумеется, совершенно не годится для Упорядоченного мира. Если язык скрыт в законах этой Вселенной, первым шагом после уничтожения Мифа должно стать создание машины, онтологически закрепляющей за каждой вещью определенное название. Сделать это надлежит, прежде всего, в интересах философии, ибо невозможность обозначить одно и то же разными именами положительно скажется на движении мысли, до этого вынужденной растрачиваться на бессмысленные терминологические споры. Более того — именно само существование подлинных имен сделает возможными полноценное познание и достижение абсолютного знания. Сейчас мы даже не можем быть уверены, что наша логика является подходящим ключом к нему, и не скрывается ли за очередной дверью тупик, кладущий конец всем нашим изысканиям. Открытие же тайн Вселенной, преобразованной воздействием машины, будет похоже на поиск сокровищ, протекающий с изменчивым результатом, однако при радостной уверенности, что сокровище непременно существует. Да, тут нет никакой ошибки: полноценно познать мы сумеем лишь ту Вселенную, что усовершенствуем сами. Парадокс, который здесь можно увидеть, в действительности является мнимым, ибо мы — не Творец, и созданное нами обязательно будет бесконечно сложнее нас, создателей.

- Таблетка от мигрени, пожалуйста, - произнесла голова, едва Тонда закончил читать, и действительно - на кончике ее высунутого языка показалась крохотная белая таблеточка, проглотив которую фермер тут же почувствовал себя гораздо лучше. Ощущение чуждости ушло, искания Шустерлинга сделались если не понятны, то хотя бы не враждебны привычному миру, и Тонда поневоле проникся уважением к этому странному человеку, для которого истина была дороже всего на свете. Воистину, ради нее стоило рисковать самым дорогим - и все же, несмотря на такую самоотверженность, фермер не мог отделаться от мысли, что это еще не все, что Фотурианцы бессознательно все же желают чего-то иного, кроме того, чтобы их помнили. Как ни хотели они убедить Тонду в своей жертвенности, в отречении от будущей упорядоченной Вселенной, она, эта Вселенная, была дорога им как творение собственных рук. Ревнивая гордость, жажда обладания, упоение ролью творцов Будущего - все это просвечивало сквозь фасад Фотурианства так же, как очертания будущей бабочки проглядывают через хрупкую куколку. Всеми силами Фотурианцы утверждали обратное - и все же Упорядоченный мир по праву ДОЛЖЕН БЫЛ принадлежать им, именно они, а не другие люди, ЗАСЛУЖИЛИ ПРАВО быть его хозяевами и наслаждаться всеми его плодами. Желание это было безотчетным, несбыточным, тираническим, постыдным - и все же совершенно реальным. Оно и поддерживало Фотурианцев на их нелегком пути. Разумеется, Тонда осознал это не так ясно, как мы сказали: в действительности он просто ощутил к Людям Будущего такую же острую жалость, какую днем раньше вызвала в нем поруганная Сказка.

Чувство это, впрочем, продлилось недолго, ибо следующий Фотурианец менее всего походил на человека, достойного сострадания. Был это тощий, наглый сопляк с ядовито-зеленой шевелюрой, и красовался он в отличие от остальных не на холсте, а на истрепанном глянцевом плакате.

[Здесь должна была быть история Фотурианца Насоса]

[Разрыв]

Фотурианец Ардлак — отличный пример того, что получается, когда деревенская дурочка вступает в противоестественную связь с Де Ратто, божеством крыс. Благословленный своим родителем, преступную карьеру Ардлак начал уже в три года, воруя у соседских детей заботу и внимание. В семь лет он впервые украл чужую жизнь и жил ее, пока обворованный ребенок не пожаловался родителям. На свое двенадцатилетие Ардлак присвоил себе прошлое Великого Сыродела и устроил вакханалию, продолжавшуюся девяносто дней и унесшую, помимо двух тысяч жизней, примерно восемьсот тысяч тонн чеддера и эмменталя. Когда безумие закончилось, рассечение на двенадцать частей для Ардлака по малолетству заменили рассечением всего на шесть, и спасся он лишь тем, что украл для себя свободу. Следующие тридцать лет он прожил, воруя все подряд: мускулы, власть, внешность, славу и любовь женщин. Он крал мудрые решения, великие подвиги, вечные истины, судьбоносные встречи. Наконец, пресыщенный, он попытался украсть единственное, на что еще не посягал — себя — и неожиданно потерпел неудачу. Из всех вещей на свете подарок крысиного бога не мог похитить лишь то, чего никогда не существовало. За грудой чужого добра, за суммой краденого не было никакого Ардлака, и даже собственную пустоту он осознавал не своим, а ворованным умом.

Что и говорить, открытие было не из приятных. С опозданием в половину жизни, на исходе пятого десятка Ардлак наконец-то решил обзавестись чем-то своим и начал с того, что украл у себя чудесный талант — единственное, что создавало иллюзию хоть кого-то. С потерей дара сам Ардлак тоже исчез и не существовал, по самым скромным подсчетам, лет десять. Постепенно он, однако, начал появляться — в основном, за счет памяти своих недоброжелателей. Не скупясь на бранные слова, обворованные им люди напитывали пустоту своими мыслями и чувствами, пока Ардлак не родился заново — и, если раньше чужие достоинства маскировали внутреннюю пустоту, то ныне, являясь прямым отражением собственных деяний, Ардлак был целокупен и состоял лишь из того, что некогда сделал сам. Self-made-man – вот кем он был, и тем, что «самость» его — мошенник, бездарь и трус, Ардлак гордился не меньше, чем иной герой — своими добродетелями. В конце концов, и величие, и ничтожество означают существование, а все, чего Ардлак хотел — существовать, и только.

Принятие Ардлака в орден являет собой прекрасный пример глубокой мудрости Ондрида, Первого Фотурианца. Ища способы умалить величие Фотурианства, дабы сделать его понятным широким массам, Ондрид не мог пройти мимо такого воплощения пороков и слабостей, каким был наш герой. В сто шестидесятом году ОСВ Ардлак получил Фотурианскую мантию и жетон Абсолютного Доверия, снимающий с него ответственность за любые ошибки в ходе Упорядочивания Вселенной.

- Все, что от тебя требуется, мальчик, - сказал ему Ондрид в личной беседе, - это втайне от всех делать свою работу как можно хуже. Я понимаю, это очень нелегко. Иной раз тебе будет страшно хотеться сделать все, как следует — борись с этим желанием, ибо оно не принесет нам ничего хорошего. Понимаешь, с одними толковыми людьми Будущее построить нельзя, обязательно нужен какой-нибудь процент разгильдяйства, халтуры, хаоса. Открыто я назначить портача не могу — ему банально будут завидовать — поэтому поручаю эту роль тебе — единственному во Вселенной, кого не заподозрят в том, что он портачит нарочно, по указанию. Кроме того, тут есть и психологический фактор. Фотурианцы слишком совершенны, а таких люди не любят, им милее плод с гнильцой, а не сияющий чистотой идеал. Я выбрал тебя за то, что ты постиг: в мозаике этого мира гниль — такая же деталь, как и все остальные. Теперь ступай и следуй своим склонностям, что ты умеешь делать лучше всего. Прощай.

Ободренный таким напутствием, Ардлак принялся за дело. За короткий срок он схалтурил, составляя карту искусственных миров, растратил строительный фонд Земли Урбон, присвоил себе пенсии Фотурианцев, вышедших в тираж, и, потеснив Пауле, доктора Фотурианских наук, уселся заведовать приемом новобранцев, с которых брал взятки золотым песком и засахаренными скорпионами. Когда ошибок стало не хватать, он решил перевести вредительство на новый уровень и, побывав в родной Земле, вытребовал у отца его хвост, позволяющий красть у людей самое ценное — их время. При помощи этого могущественного артефакта Ардлаку удалось замедлить излишне быстрое Упорядочивание на десять тысяч часов и превратить любое общение с собой в абсолютную трату времени. Такова история Ардлака, самого бестолкового из Фотурианцев. Последнее, что следует сказать — это то, что эффект волшебного крысиного хвоста распространяется и на этот текст — по сути, читая его, вы прямо сейчас тратите драгоценные минуты своей жизни.

Займитесь лучше чем-нибудь полезным. Например, Упорядочиванием Вселенной.

Пока не указано иное, содержимое этой страницы распространяется по лицензии Creative Commons Attribution-ShareAlike 3.0 License